Часовые почему-то уже заранее на меня злятся. Если есть работа в помещении, в первую голову посылают меня, если нет, не спускают ни на минуту с меня глаз, будто я ценный пакет. Не знаю, на лбу, что ли, у меня написано или кто-то меня предает, только, куда бы я ни пошел, все пути к бегству отрезаны. И всегда-то я был невезучий…

Где меня нет, другим легче: побеги удаются. Каждый второй или третий день кто-нибудь из интернированных благополучно убегает. И не удивительно, у них условия для побега лучше. Еще в Хармаки их шоферы и ремесленники записались вольнонаемными в организацию Тодта или в Баугоф сами. В лагерь они не приходят, держат связь с греками и дают явки желающим. Они заранее договариваются о времени побега, месте встречи, пароле и отзыве, и, таким образом, человек идет без риска попасть в ловушку тагматасафалиаса, в эти паучьи сети. Не будь у них поддержки, некуда было бы им деваться: уж очень навалились на них равноречанские и герцеговинские палочники — стоит остаться одному, бьют смертным боем.

Поскольку не щадят и нашего брата, им вроде бы помочь нам, но они ведут себя, как богачи, у которых просишь милостыню, — выслушают, потешатся и только бросят: «Поищи футболиста Кицоса или корчму на узкой улочке, что спускается по речушке от Зейтинлика к Вардарской площади!» По сути дела, это отговорка. Можно ли так просто разыскивать Кицоса, чтоб тем самым не выдать его с головой? И с корчмой не лучше — туда сворачивает всякий и каждый.

Черного я больше не вижу — он избегает меня. На него напали палочники, он дрался за троих, но их было десять. Пришлось бежать к немцам, и его защитил эсэсовец Карл. После этого Черный записался в добровольцы Недичевской армии. Палочники придумали название своей организации — «Белая рука». Они частенько навещают нас, шумят, провоцируют. Их вожак Доктор всегда впереди, он один без палки. По три раза в день выступает с речами против коммунистов и мусульман. Я замечаю, он постепенно сходит с ума. Вероятно, от тоски. Впрочем, все мы сходим с ума, и всяк на свой манер: но почему он избрал именно такую форму?

На Рацо напали, когда он спал, после чего бедняга проболел дней десять. Гойко тоже отправили в больницу, в ней он останется надолго. Били и заподозренных в создании организации герцеговинцев. Избили и Момо Радевича за то, что пьяный пререкался с ними, и некоторых наших, прикрывшихся под личинами, о которых мы и думать позабыли, не иначе выдал богомолец Раячевич. Наконец застукали и меня.

— Что ты думаешь об этом? — ощетинился на меня Доктор.

— О чем?

— Ты за добровольцев или против?

— Тут думать нечего, — голос мой хрипит и выдает страх и то, что я готовлюсь кусаться.

— Каждый, кто находится здесь, должен об этом думать, — говорит Доктор.

— Я не должен!

— Почему?

День померк в моих глазах. Почему это всегда находится кто-то, чтобы допрашивать меня?.. До каких пор?.. Пусть сию же минуту меня линчуют, пока не собрались любители на это посмотреть! Лиц я больше не распознаю, они слились в серую массу. Знаю только, что это равноречане — унтеры, шпики и стражники, все братья да племянники. Я сдерживаюсь и спокойно отвечаю:

— Когда нужно было выбирать, я выбрал и стал коммунистом! Потому выбирать больше не могу, поздно мне меняться. Останусь на том, что выбрал, пока жив. Не стану записываться!.. Ясно?

— Благородно! — говорит Доктор.

Я решил, это сигнал меня бить. Мои пальцы сжимают в кармане рукоятку ножа: лучше я вспорю кому-нибудь живот, чем позволю спасать себя немцам. Однако замечаю, что им не ясны слова Доктора. Спрашивают, уж не шутка ли это?

— Это характер, — отвечает Доктор совершенно серьезно.

— Клянусь богом, и в самом деле характер, — подхватывает один из его подпевал, натасканный повторять все, что слышит.

— Не то что те, которые записались, чтоб потом нас предать! Им бы выйти с нами за колючую проволоку, а дома всадят нож в спину!

Наконец глубокая мысль Доктора доходит до сознания остальных, и серая каша унтер-офицерских физиономий расплывается в улыбках. Таков фашизм: если вождю придет в голову что-нибудь ляпнуть, для мелкой сошки слова его святы, и они будут их повторять как попугаи. Боюсь только, как бы с наукой воевать не переняли бы наши каким-нибудь образом и это…

В результате этой встречи пошли разговоры о порядочности и характере, как о чем-то ценном. Им понадобились для чего-то такие разговоры в данный момент, а я поверил, что они и в самом деле так думают. Ничего подобного! Они вообще ничего не думают: не привыкли, да и не успевают за бесчинствами.

Джидича не пустили на работы, достаточно, мол, потрудился, и здоровье неважное, пусть отдыхает. А вернувшись вечером, мы узнали, что его переселили в казарму к грекам вместе с некоторыми интернированными. Я пошел к Доктору спросить, порядочно ли это?

— Это немецкие дела, — ответил мне Доктор.

— Откуда немцы о нем знают?

— Кто-то донес, но кто? Либо Вук Стоич, либо еще кто.

— Вы-то, во всяком случае, можете это узнать.

— Если узнаю, посчитаюсь с ним за всех.

«Ты сумасшедший, — говорю я себе, — они могут пришить это кому угодно, в том числе и тебе. Стоит только захотеть». И мне становится не по себе: сейчас наш черед. Сначала уберут Вуйо, чтоб не мешал, потом Видо. Меня же они могут переселить без всякого труда.