— Ты?

— Я, я! Знаю я, что такое товарищество!

— Для меня это ново, — замечает Шумич.

— Но сейчас я вижу, вы не из тех, с кем следует делиться. Теперь не скажу. Ни за что не скажу!

Смотрим на него удивленно — перед нами словно другой человек: бледный, сгорбленный, нос заостренный, губы синие, над низким морщинистым лбом дыбом торчат волосы, лицо маленькое, съежившееся, увядшее, да и сам какой-то маленький, прежними остались только хриплый голос да выдвинутый вперед подбородок.

— Стал бы я убегать там, где это невозможно! — хрипит он.

— А где же?

— Ждал бы удобного случая, чего зря влипать, только портить дело!

— Здесь ли Черный?

— Здесь Черный! — раздается возле меня голос Черного. — Разве не видишь?

Сейчас я вижу его, он рядом, словно откуда-то пришел. Нет, Черный так бы не влип, постарался бы вывернуться. Он здесь все время, я видел его, просто с глазами у меня происходит что-то странное: восприятия временами затормаживаются и не достигают до экрана в мозгу. Как у пьяных, разница лишь в том, что изображения не двоятся, а каким-то дьявольским образом стираются. Смерть тоже некая разновидность хмельного напитка, только действует загодя — то ли каким испарением, то ли излучением.

Стреляют непрестанно. Разбуженные солдаты, в одних рубахах и кальсонах, выскакивают из палаток и спешат на подмогу. Стреляют из винтовок, кто с руки, кто с колена, и быстро перезаряжают, раскраснелись от спешки и напряжения. У них нет времени целиться, уж очень хочется поскорее убить. Дым над рекой сгущается, уже не различима толпа четников на бревнах.

А там снова поднимается галдеж, четники машут руками и бросают вверх шапки. Видимо, случилось что-то приятное, не иначе перед ними извинились или компенсировали причиненные обиды. Они дерут глотки и указывают куда-то вниз по течению. Потом слышатся оклики по-немецки, солдаты радостно гогочут и опускают винтовки.

— Убили его, — говорит Черный.

— Не верю я им, — хрипит Борачич.

— Слышишь, прекратилась стрельба?

— Когда-нибудь должна была прекратиться. Ничего не тянется вечно.

— Тебе не докажешь.

— Что поделаешь. Такой, какой есть.

Дым медленно поднимается и редеет. С запада наползают тучи, солнца больше не видно. Может, и зашло. Для нас, во всяком случае, зашло, и другое уже не взойдет. По тому, как ухудшается видимость, похоже, что день близится к концу. Как ни пыжился, напившись крови и наевшись мяса, чтобы протянуть как можно дольше, а все-таки идет на убыль и скоро совсем погаснет. С десяток четников спускается к воде. За ними солдаты с винтовками наперевес, должно быть обнаружили нашего раненого или спрятавшегося. Все скрываются за лесопилкой, чтобы вскоре появиться на противоположном берегу, смотрят в воду, что-то ищут. Перешли через мост и углубились в ольшаник, снова вынырнули — несут, видно, что-то тяжелое на растянутом крыле палатки. Медленно приближаются по шоссе, повернули к нам, несут нашего. Издалека бросается в глаза белый суконный джамадан [2] . Видо говорит:

— Шайо!

— Здесь я! — отзывается Шайо. — Еще придется мне, ожидаючи, помучиться.

— Кто же тогда?

— Машан! Несчастный мой брат, — говорит Богич, продолжая сидеть. Лицо у него какое-то высохшее, серое, без кровинки и жесткое.

Старый Дамян Дако хрипит:

— Все мы несчастные, нет счастливых ни там, ни здесь. Лучше уж поскорей отправиться на тот свет. Меньше будет мук!

Богичу нечего на это сказать. Он точно целится в белый джамадан на мертвом, которого сюда несут, и не отрывает глаз. Брат его был красивый русоволосый парень, и ростом повыше, и помоложе, он шепелявил, когда говорил и когда пел или ругался, играя в карты. Живой, непоседливый, он постоянно чем-нибудь играл — даже цепью кандалов.

— Разве Машан не был закован? — спрашиваю я. — Или мне так показалось?

— Да, нацепили ему эти побрякушки.

— Когда же он их сбил?

— Утром, топором, Чемеркич его расковал, когда и тебя.

Мертвого опустили на песчаную землю и реденькую траву.

По крылу палатки из-под него стекает мутная вода, по ней скользят небольшие сгустки крови, будто кусочки печени. Один из четников в сопровождении часового приносит в охапке лопаты и две кирки. Разом и молча разбирают инструменты и принимаются копать в песчаном грунте, неподалеку от воды. Мы поворачиваем шеи и смотрим. Мне кажется, наши смотрят с завистью — завидуют Машану, что покончил он с этим страшным ожиданием, завидуют, что будет у него отдельная могила, не то что у тех, недавно убитых, которых свалили всех вместе и засыпали землей…

Унтер-офицер с восковым лицом покрикивает на копающих, размахивает руками, подпрыгивает, а четники, раскрыв рты, смотрят на него в недоумении.

— Большую могилу, — переводит им Шумич. — Большую, не такую.

— Большая и так, куда больше?

— Хочет всех нас туда положить, скотина ты эдакая!

— Чего обзываешь? Сами весь день сидим не емши.

— Да вы макаронами обожрались, можете и еще день посидеть!

— Неймется тебе и здесь, все озорничаешь!

— Никак! Но пенсии ты меня за это не лишишь?

Унтер совсем взбесился, схватил насаженный на палку лемех и, расталкивая копающих, очертил большой квадрат. Четники огорченно переглянулись и принялись жаловаться, пытаясь объяснить по-итальянски:

— Нонче панье —нету хлеба, нончеобеда, целый день никс брот,нельзя копать на голодное брюхо…

Но унтер-офицер с восковым лицом на все их жалобы ответил отборной бранью и пригрозил автоматом, и они сняли куртки, засучили рукава и взялись за лопаты. Какое-то время копали молча, потом один из них с опаской начал: