– Значит, запись сохранилась?

– Запись сохранилась, а хороший, нужный человек – погиб…

…Погиб Мартирос страшной смертью. Хотя, надо отдать должное Господу – за сравнительно праведную жизнь (жену свою любил и уважал, никого не убил, не крал, а что бизнес его был иногда уязвим с точки зрения закона, так где вы видели в бывшем СССР или нынешней России, чтобы бизнесмена законникам было уж совсем не в чем упрекнуть, – законы такие, слава Богу, не все выполняются), умер он мгновенно, не успев вспомнить маму, сестер и братьев, что плохо; но и не успев почувствовать боли, что хорошо.

Приехали они к морю часов в десять утра. Сразу, как самолет приземлился в аэропорту Никосии, его встретили, посадили прямо на аэродроме в санитарную машину, и увезли. В горбольнице, в закрытом гараже, пересадили его и жену в закрытый фургон и отвезли в прокуратуру города. Там их накормили завтраком – белый хлеб, сыр, кофе, снова посадили в закрытую машину, на этот раз с надписью «Мебель» на борту, и отвезли в виллу на берегу моря.

Мартирос, как и обещал полковнику Патрикееву, сразу же прошел в свою комнату, закурил, сел в кресло с видом на море, окно было из предосторожности закрыто, стекла пуленепробиваемые, жалюзи давало ощущение моря, но самого Мартироса даже с катера, крейсирующего вдоль берега, через бинокль увидеть было просто невозможно. Казалось, все меры предосторожности были предприняты. Впервые за последние месяцы Мартирос спокойно вздохнул. И диктовал, диктовал. Он много знал о контрабанде золота и драгкамней и прежде всего постарался как бы обозначить технологические схемы. Фамилии, имена, адреса, телефоны он вначале не хотел называть, особенно своих земляков. Но когда, еше в Москве, Егор дал ему просмотреть документы, аудио-, видеозаписи, из которых ему стало ясно, что Игуане его «сдавали» как раз его земляки, некая внутренняя преграда была сломлена и информация, четкая, сжатая, документальная пошла в запись.

Память у Мартироса была уникальная.

У каждого свои таланты.

Жена Мартироса Асмик была гениальной чистюлей и кулинаркой.

Конечно, её фирменное блюдо – голубцы в виноградных листьях – долма, никакая повариха, даже из знаменитого ресторана «Космополис», не приготовит так, как она, Асмик. Но, когда она заглянула на кухню, там уже вовсю кипела работа: фарш был готов, виноградные листья промыты, оставалось завершить начатое дело, тут она была не нужна. Она прошла в спальню, легла на огромную постель, включила телевизор.

Все программы шли на греческом.

Одна, правда, шла на английской – какие-то новости про очередное расширение в России валютного коридора. Это она поняла, когда дали слово русскому министру Федорову, который очень уверенно, кому-то явно угрожая, пояснил, что произошедшее должно было произойти, в этом как раз и был гениальный расчет и провидение нынешнего правительства.

Асмик стало скучно.

Книг в доме не было.

Она решила пойти в сад, – может быть, пора полить цветы, или подмести двор.

Но и в саду трудилась молодая чернявая, чем-то похожая на армянку девушка, у неё была низко посаженная задница, красивое лицо с большими глазами и маленький рот, украшенный черными тонкими усиками.

– Вы не армянка? – спросила Асмик по-армянски девушку.

Та с улыбкой развела руками -, дескать извините, госпожа, не понимаю.

Асмик вернулась в дом. Нашла в туалете швабру, в ванной комнате под ванной – старое махровое полотенце, развела немного мыльного порошка в ведре, и стала мыть пол.

Пол и так был чист. Но слишком чисто в доме армянской женщины не бывает.

Она мыла пол. И, наверное, впервые за последние несколько месяцев, которые Мартирос приходил домой чернее тучи и совсем ей ничего не объяснял, ничего не говорил, только курил и курил, и пил валокордин, – она почувствовала себя защищенной спокойной и даже счастливой.

Она пела, – об озере Севан и горе Арарат, о персиках, – больших и душистых, таких, которых больше нигде нет. И ей было хорошо.

Она уже закончила намывать все полы в доме, когда её заметила горничная, и на приличном русском языке сказала, что к дому приставлены уборщица, горничная, повариха и садовница, так что госпоже, как она сказала, «русской» не надо беспокоиться. Асмик стало смешно, – её впервые в жизни назвали русской.

Тем временем Мартирос закончил диктовать, – он, практически, все рассказал о деятельности армянской этнической криминальной группы и связанной с нею в единый блок азербайджанской группировке, занимающихся организацией контрабандного коридора «Алания-Москва». Он решил, что самое время перекусить, а после обеда он надиктует то, что знает о Соньке и Игуане.

За обеденным столом сидели только Мартирос и Асмик. Долма была конечно хуже домашней, но очень и очень пристойной, о чем Асмик не замедлила сообщить поварихе. Та, заглянув в столовую, зарделась от удовольствия.

Когда подали десерт – фрукты на мороженом, раздался телефонный звонок.

Трубку сняла горничная.

– Вас, – удивленно сказала она. Удивление, потому что её предупредили, – хозяева будут тихие, сами никому звонить не будут, и им никто, сами из дома никуда, и к ним никто.

– Закончил диктовать, сучий потрох? – услышал Мартирос в трубке голос Соньки-подлизы». Ну, собственно про кличку её он не знал. Имя же не мог слышать без сердцебиения. – Вовремя перерыв сделал, старый пидар. Поди, обо мне хотел рассказать после обеда? Так вот, сучок, «после обеда» у тебя не будет. И помолиться ты не успеешь. Прощай.