Дюрталь недоуменно взглянул на Шантелува, и тот, засмеявшись в свою очередь, пояснил:

— Все верно. Темы мне определили заранее, и такое впечатление, что издателю хочется увидеть, как я буду воспевать грязь. Мне достались блаженные, в большинстве своем на редкость нечистоплотные: святой Лабр, паразиты и зловоние которого отвращали даже обитателей хлева; святая Кунегунда, из смирения не следившая за своим телом; святая Опортуна, которая принципиально не пользовались водой, лишь орошала себя слезами; святая Сильвия, никогда не умывавшаяся; святая Радегунда {55} — она ни разу в жизни не меняла власяницу и спала на куче золы; и множество других, чьи головы с нечесаными волосами мне надо будет окружить золотым нимбом.

— Это еще что! — подхватил Дюрталь. — Прочтите житие святой Марии Алакок. {56} Умерщвляя плоть, она подбирала ртом испражнения одной больной и высасывала гной из пальца на ноге у калеки.

— Знаю, эти гадости, по правде сказать, меня не умиляют, скорее внушают отвращение.

— Мне больше по душе священномученик Лука, — усмехнулась госпожа Шантелув. — У него было такое прозрачное тело, что он видел грязь у себя на сердце. Ну что же, такую грязь мы, по крайней мере, в силах вынести. — И, помолчав, добавила: — Из-за этой вопиющей нечистоплотности я и невзлюбила монастыри и Средневековье.

— Извини, дорогая, но ты неправа, — возразил муж. — Люди в Средневековье поддерживали свое тело в чистоте и прилежно посещали бани. В Париже, например, бани были на каждом шагу, банщики ходили по улицам и оповещали жителей, что вода нагрелась. Антисанитария стала во Франции нормой лишь с эпохи Возрождения. Подумать только, очаровательная королева Марго умащивала заморскими благовониями свое покрытое жиром, как дно сковородки, тело… А Генрих IV, который похвалялся тем, что хотя от его ног разит, зато подмышки ароматные…

— А нельзя ли без этих подробностей, друг мой? — попросила Гиацинта.

Пока Шантелув разглагольствовал, Дюрталь внимательно его разглядывал. Толстенький, низкорослый, краснощекий, с большим животом, который он с трудом обхватывал руками, и длинными сзади, сильно напомаженными волосами, аккуратно зачесанными на висках. В уши он клал розовую вату, тщательно брился и напоминал благочестивого, но любящего кутнуть нотариуса. Однако с его постным елейным видом плохо вязался живой лукавый взгляд, выдававший продувного дельца и интригана, который за ласковой обходительностью прячет готовность совершить дурной поступок.

«Наверное, у него руки чешутся выставить меня за дверь, — подумал Дюрталь, — ведь от него явно не укрылись шашни жены».

Но если Шантелув и хотел отделаться от Дюрталя, вида он, во всяком случае, не подавал — закинув ногу на ногу, сложив руки, как священник, заинтересованно расспрашивал Дюрталя о его работе.

Выслушав, он слегка наклонил голову, как зритель в театре, и сказал:

— Да, я слышал об этом. В свое время мне в руки попалась одна книга о Жиле де Рэ, по-моему, неплохая — аббата Боссара.

— Это самый обстоятельный и полный труд о маршале.

— Одного я все же не понимаю, — заметил Шантелув. — Почему к Жилю де Рэ приклеилась кличка Синяя Борода, ведь его история совсем не похожа на сказку славного Перро.

На самом деле Синяя Борода — не Жиль де Рэ, а бретонский король Комор, развалины его замка сохранились с шестого века на границе Карноетского леса. Легенда незамысловатая: король попросил у Герока, графа де Ванн, руку его дочери Трифины. Герок отказал: до него дошли слухи, что король многократно оставался вдовцом, убивая своих жен. И лишь когда святой Жильда обещал вернуть дочь целой и невредимой по первому его требованию, справили свадьбу. Спустя несколько месяцев Трифина узнала, что Комор действительно убивал своих жен, как только те беременели. Оказавшись в положении, она убежала из замка, но муж нагнал ее и перерезал горло. Безутешный отец потребовал от святого, чтобы тот выполнил свое обещание, и святой Жильда {57} воскресил Трифину. Как видите, эта легенда значительно ближе к старинному сказанию, мастерски обработанному Перро, чем история Синей Бороды. Как прозвище Синяя Борода перешло от короля Комора к маршалу, сказать не могу — сие теряется в глубине веков. — Немного помолчав, Шантелув спросил: — Занимаясь историей Жиля де Рэ, вы, должно быть, с головой окунулись в сатанизм?

— Да, не будь этот кошмар так отдален от нас во времени, он представлял бы значительный интерес. Однако описать сатанизм наших дней много заманчивей, чем обращаться к стародавним событиям.

— Возможно, — рассеянно обронил Шантелув.

— Говорят, теперь случаются поразительные вещи, — не сводя глаз с Шантелува, сказал Дюрталь. — Я слышал о священниках-святотатцах, о некоем канонике, который возродил средневековый шабаш.

Шантелув и бровью не повел. Невозмутимо вытянув ноги, он возвел глаза к потолку.

— Не исключено, что среди нашего духовенства затесалось несколько паршивых овец, но это единицы, не стоит даже о них говорить.

И он, переменив тему, принялся рассказывать о недавно прочитанной книге про Фронду.

Дюрталь понял, что Шантелув не желает распространяться о своем знакомстве с каноником Докром, и в некотором смущении уже не пытался наводить разговор на интересующую его тему.

— Друг мой, — обратилась к мужу госпожа Шантелув, — ты забыл подкрутить лампу, она коптит, я эту копоть через дверь чувствую.