— Вас никто не поддержит. Вы хотите узаконить частное предпринимательство…

— Не надо страшных фраз, Мусатов. — Тарутин поднял руки над головой. — Если то же самое делается подпольно, все терпят. Понимают — выхода другого нет. А если построить специальное предприятие, это уже диверсия под социалистическую экономику? И где вы усмотрели частное предпринимательство? Что, мы наживаться будем на этом? Ляпнули и сами не знаете что…

— Знаю. Когда из этого предприятия поплывут дефицитные самоделки на автомобильную барахолку, тогда убедитесь…

— Вчера на барахолке я одного маклака ущучил. Покрышки новые продавал. С нашим клеймом. И коробку меченую. — Шкляр выпрямил ноги, и в кабинете звуком электрического разряда раздался сухой хруст кости. Потом стал неторопливо укладывать блокнот в карман, что-то аккуратно при этом поправляя и смещая в сторону, чтобы блокнот лег поудобней.

— Ну. И что же дальше? — не выдержал Мусатов.

— А что дальше? Привел в милицию. Хорошо, успел вовремя с милиционером: он собирался уезжать. Составили протокол.

— Наш водитель?

— Нет. Со стороны. Студент какой-то. Говорит, у таксиста перекупил. Вижу — врет, а доказать не могу. Только и узнал, что зовут его Игорь.

— Бедный студент, значит, — произнес Тарутин.

— Бедный. На своем «Москвиче». Голубого цвета.

— Ну! — воскликнул Мусатов. — А каков он внешне? В очках?

— В очках. Как у мистера Твистера. С блюдце величиной. Темных.

— Он и есть. Зять нашей Раисы Карповны. Кладовщицы. Голубой «Москвич». Я сразу о нем подумал, точно увидел. У нас дачи неподалеку. — Мусатов засмеялся, поводя из стороны в сторону головой. — Его, кажется, Игорем и зовут… Как-то он меня от вокзала подвозил, разговорились…

— В каком отделении милиции составили протокол? — перебил Тарутин.

— В четвертом, — ответил Шкляр. — У автомагазина. За углом.

После ухода Мусатова и Шкляра Тарутин попытался было заняться текущими делами. Машинописные фразы располосовали лист бумаги. Это был отчет управления за третий квартал, полученный дня два назад. Полное благополучие и рост. Прекрасные перспективы. Даже можно увеличить план… Впрочем, так и увеличивают план для такси. С потолка. После радужных отчетов руководителей перед вышестоящим начальством. Чистый волюнтаризм…

Тарутин постучал ручкой о стол, пытаясь сосредоточиться. Не удавалось. Цифры расползались, налезали одна на другую, прятались. Что с ним происходит в последнее время? Жажда деятельности сменялась апатией, апатия переходила в тоску.

Возможно, и эта его жажда деятельности была не чем иным, как лекарством от тоски? И когда все образуется в его личной жизни, то перестройка, которую он затевает в парке, покажется обузой, ненужной трепкой нервов? В самом деле, ведь и без него парк существовал. Так все привыкли к сложившейся форме отношений, что не замечали ее пороков, как, вероятно, глубоководная рыба не замечает давящей тяжести воды. Если кого-то не устраивает положение вещей, то он увольняется из парка. Слава богу, шоферы везде нужны. Не уходят, значит, все в порядке. И не обернется ли еще большим хаосом дело, что он затевает? Годами формировалась система мышления людей, которыми он сейчас руководит. В конце концов, это особое объединение, когда человек, по существу, теряет контроль со стороны общества, оставаясь один на один с посторонним человеком в тесном пространстве кузова автомобиля. И собственное благополучие целиком зависит от личной инициативы, изворотливости, гибкости ума, расчета. Вот когда проявляются все черты человеческого характера: и хорошие и плохие. Да и сам таксопарк является логическим продолжением их методов борьбы за существование. Парк и таксисты — единое целое!

И если Тарутин задумал как-то перестроить систему отношений в парке, обернется ли это существенным успехом? И вообще… зачем это все ему?

Тарутин вздохнул. Бывают же люди точных, решительных поступков. Все им ясно в этой жизни. Никаких самокопаний, никаких эмоции. А что он?!. А? Уехать в Ленинград, заняться наукой в каком-нибудь автодорожном НИИ. Спокойно, солидно. В полном соответствии с его наклонностями…

Сухо щелкнул динамик селектора, и секретарь напомнила, что его ждут посетители, настало время приема по личным вопросам. Каждый вторник — с трех до пяти.

Первой на очереди была Глафира-мойщица, молодая, пышущая здоровьем женщина. Войдя в кабинет, она сняла косынку, освобождая копну завитых льняных волос. Ей давно была обещана квартира, а на последнем заседании месткома вновь обошли. Одна теперь надежда на директора, все говорят, что он человек справедливый, заступчивый…

— Кто же это говорит?

Та промолчала.

Тарутин перечитал заявление. Двое детей, муж, свекровь. И все в одной комнате… Но что директор мог поделать? Комиссия тщательно разбирала каждое дело. Оказались люди более нуждающиеся.

— Вот в кооператив я бы вам помог вступить. А комнату эту оставили бы свекрови, — произнес Тарутин.

Глафира всплеснула руками.

— В кооператив? С каких таких денег? У меня девяносто, и муж слесарит за сто двадцать.

Тарутин повертел бумагу.

— А что, Глафира Степановна, у вас девять классов образования. И вроде техникум.

— Лесотехнический, — с непонятной интонацией добавила Глафира.

— Не перевести ли вас в диспетчерскую? На сто десять рублей?