Алексей Фёдорович, не поскупившись на подробности, поведал эсквайру и о том, что когда они, жандармы, посетили оное заведение, никого там, разумеется, не обнаружили: от «конторы» остались лишь липовая вывеска да карта червонного валета на пустом конторском столе…

Василий Иванович Глызин, купец второй гильдии, вот уже восемь лет как перебрался из Екатеринодара[12] в Москву. Купил дом на аристократической Пречистенке[13], крепко обосновался, открыл торговое дело. Правда, половина дела принадлежала младшему брату Илье, однако Василия сие обстоятельство не шибко смущало: чувствуя себя полноправным хозяином, он в основном пренебрегал мнением родственника.

Благодаря чутью и рачительности Василия дела братьев шли успешно, и вскоре Глызины скопили приличный капитал и значительно расширили торговлю. Тогда-то и появилась у Василия мечта перескочить из второй купеческой гильдии в первую. Для этого, однако, требовалось соблюсти два условия: достичь определённого оборота товаров (до нужного Глызины пока не дотягивали, но стремительно приближались) и непременно заняться благотворительностью.

Братья долго думали, на что именно им пожертвовать деньги. Илья предложил сиротский приют или уездную больницу, но Василий, как старший, отклонил его предложение и настоял на помощи военному госпиталю. В конце концов, они ведь и сами участвовали в войне 1812 года! Более того, дошли до самой Франции!

Жена же Василия Глызина, Анастасия Николаевна, имела относительно благотворительности собственное суждение. Анастасия Николаевна давно мечтала открыть картинную галерею, что в последнее время считалось в Москве делом весьма модным, и оказывать таким образом помощь неимущим художникам. К тому же тогда благотворительность называлась бы более звучно – меценатством. А меценатство, как известно, сулило не только уважение в обществе, но и известность.

Братья Глызины, не понимавшие в искусстве ровным счётом ничего, к доводам женщины, увы, не прислушивались. Купчиха по сему поводу бурно негодовала, в сердцах даже обозвав однажды мужа «непроцарапанным мужиком, смыслящим только в скучном торговом деле».

Сама же Анастасия Николаевна Глызина, в девичестве Назарова, происходила из зажиточных екатеринодарских мещан, чем чрезвычайно гордилась. К тому же отец дал ей в своё время сносное образование, что в среде мещан тоже весьма почиталось. Одному Богу известно, сколько сил и времени пришлось потом потратить бедной Анастасии, дабы вытравить из мужа и свояка станичный говор!

Вскорости по переезду в Москву у Анастасии Николаевны, как у женщины, живущей в достатке и домашними заботами не особо обременённой, появилась заветная мечта: пробиться в высшее общество! Будучи дамой неглупой, Анастасия прекрасно понимала, что сие возможно, если только случится чудо: либо муж станет миллионером, либо она выдаст свою дочь Полину за дворянина (пусть и обедневшего, но с известной фамилией).

Свою же тягу к прекрасному Анастасия пыталась восполнить, не щадя денег супруга, то бишь тратя их на приобретение «предметов искусства». Часто нелепых, безвкусных, а порой даже и сомнительного происхождения. Благодаря её стараниям дом Глызиных со временем стал напоминать третьеразрядный антикварный магазин, напичканный в основном заграничным новоделом, выдаваемым ей ловкими антикварами-торговцами за истинные культурные ценности.

Несмотря на данное папенькой образование, художественного вкуса Анастасия Николаевна не имела совершенно. Ей, как прирождённой мещанке и новоявленной купчихе, нравилось всё крупное, пёстрое и яркое, в связи с чем все «антикварные ценности» она выбирала именно по этому принципу.

На камине в гостиной Глызиных красовались, например, огромные бронзовые канделябры (более напоминающие оленьи рога), имевшие, по уверению антиквара, несомненную историческую ценность, ибо принадлежали в незапамятные времена самому Папе римскому Льву X[14]! При приобретении сего художественного недоразумения доверчивая купчиха руководствовалась, разумеется, исключительно его внушительными размерами: она понятия не имела, чем славен папа Лев X. Впрочем, это было неважно. Главное, что когда приходили гости (а они частенько наведывались в хлебосольный дом на Пречистенке), Анастасия Николаевна могла с гордостью сказать, что сей предмет «имеет итальянское происхождение и украшал некогда гостиную самого понтифика».

«Итальянские» канделябры были не единственным приобретением утончённой Анастасии Николаевны: дом изобиловал расставленными повсюду письменными, чайными и кофейные столиками, секретерами и креслами, «принадлежавшими» целому выводку европейских королей, а особенно – Людовикам (начиная, наверное, с Первого и заканчивая Шестнадцатым). Мало того, на всех этих бесчисленных столиках громоздились разнокалиберные вазы, шкатулки и статуэтки, имеющие исключительно «саксонское» либо «богемское» происхождение, и горничные с благоговейным трепетом ежедневно смахивали с них пыль, искренне восхищаясь безупречным вкусом хозяйки.

Идея об открытии в Москве картинной галереи засела в голове купчихи прочно, отказываться от «мечты» она не собиралась. Поразмыслив, Анастасия Николаевна решила: коли муж упрямится и меценатствовать не желает, она соберёт собственную коллекцию картин и откроет впоследствии частную галерею прямо у себя дома, на Пречистенке.

Анастасия Николаевна принимала утренний чай в персональной своей опочивальне: вот уже несколько лет спальни у супругов были раздельные. «Так принято в аристократических семьях», – заявила Анастасия однажды Василию, и с тех пор заведённый ею порядок неукоснительно соблюдался.