— Вы же сами, шеф, сказали — поговорить, — оторопел Саня.

— Поговорить!!! — заорал Немченко. — Это открыть рот и зашевелить губами! Слова, понимаешь?! Разговор, знакомое слово?! В крайнем случае, укол сыворотки сделать! И все!

Саня тяжело засопел в трубке.

Немченко вскочил.

— Не надо думать! — продолжал он. — Это вредно! Надо просто делать, что говорят! Ну, зачем, объясни мне, зачем, вы ее пытать начали?!

— Так она вообще вначале ничего не говорила, — попытался оправдаться Сашок. — Только, когда раздели, колоться стала.

— Б….! — выругался Немченко. — М…. конченные! Все трое! Где вы ее оставили?! Далеко от нашего гаража?

— Прилично, — подумав, ответил Саня. — Гаражей пять.

Вадим стравил воздух сквозь стиснутые зубы. Получилось очень похоже на закипающий чайник.

— Вы совсем е…! — объявил он. — Ты соображаешь, что начнется, если ее найдут?! Ты понимаешь, что менты начнут все гаражи шерстить в первую очередь! А на кого наш оформлен, а? Не на тебя ли часом?! Три дауна, б…! Бегом! Дуйте туда!

— Зачем?

— Что значит, «зачем»?! — еле сдерживаясь, чтобы не расколотить телефон, орал Немченко. — Быстро дуйте обратно. Девчонку достать и отвезти в больницу.

— Шеф, может завтра, а? Сегодня футбол по телеку…

— Быстро!!! — Вадим заорал так, что у него самого заложило уши. — Дебилы, б…! Футбол тебе, козлу! Я тебе, б…, устрою футбол! Быстро назад! И молитесь всей своей компанией м…., чтобы она жива была! Понял?!

— А если…

— Никаких если! Всех перестреляю! Быстро, я сказал! Доложить мне немедленно, как закончите!

Он швырнул телефон на диван и в бешенстве заходил по кабинету кругами. Мобильной связи доставалось обычно крепче всего. Свои телефоны Вадим менял с завидной регулярностью. Покупая очередной, он частенько раздумывал, а не распрощаться ли так же и с подчиненными.

— Лена! — прокричал он.

Лицо секретарши через мгновение появилось в дверях.

— Да, Вадим Дмитриевич?

— Организуй мне коньяку.

— Вам же нельзя…

— Быстро!

Дима Стременников позвонил через полчаса.

— Успокоился? — спросил он. — Отошел?

Немченко уже допивал второй стакан.

— Что, Саня наябедничал? — поинтересовался Вадим, закусывая лимоном.

— Зачем ты наших прессингуешь, Вадь? — вместо ответа сказал Стременников. — Они ведь стараются.

— Я вижу, как они стараются, — пробурчал Немченко. — Мне нужен Тензор и точка. Девка-то здесь причем? Может, теперь весь город перережем? Хрена с два. Сам не буду и другим не дам. Я не беспредельщик какой-нибудь, понял?

— Ты же сказал, что готов на все ради дочери, — напомнил Стременников.

— На все, но не на все, — ответил Немченко. — В любом деле и в любой ситуации надо оставаться человеком. Да, я убивал и буду убивать, если это необходимо. Моральных терзаний по этому поводу у меня никогда не будет. Но что бы так, дико, безбожно… никогда.

— Нам надо идти до конца.

— А я и пойду до конца, — согласился Вадим. — Но у меня, не поверишь, есть принципы. Есть свое лицо, которое я не желаю потерять ни про каких условиях. И я не хочу, вернув Машку, смотреть на нее и думать, скольких безвинных из-за нее отправилось на тот свет.

— Вадя, очнись, — сказал Дима. — У Тензора нет никаких принципов.

— А у меня есть, — отрезал Немченко. — И я не считаю себя по этой причине слабее. Короче, я сейчас поеду к Палтусу, а ты проконтролируй ситуацию с девушкой.

— Для наших это может быть опасным. Больница, менты по дороге…

— А мне плевать, — равнодушно отозвался Вадим. — Разрушать научились, пусть теперь и стоить научатся. А если их примут, что ж, значит, судьба. Тогда они строить научаться в буквальном смысле.

— Так нельзя, Вадь, — помолчав, заметил Дима. — Это же наши люди.

— Хрена с два, — не согласился Немченко. — Только так и нужно. Я — не палач и не маньяк. И не желаю иметь с ними дело. Я — такой, какой есть: отец, потерявший дочь. Но если будет надо, я любого сотру в порошок.

Очень трудно любить.

Очень трудно любить, когда знаешь, что твоя любовь не способна вернуть все на круги своя. Но ничего не можешь с собой поделать.