С п е р а н с к и й(кладя голову ей на колени, жалобно). Нет, Маша, это не так, у меня все позади. Мне уже сорок два, а я все еще, как мальчишка, строю гранди­озные планы. Другие в моем возрасте уже все написа­ли, а я только лишь собираюсь начинать свой гени­альный роман. А гениальные романы, Маша, заранее никто не планирует, они рождаются сами собой, лег­ко и играючи, и специально их создать невозможно. Обо мне никому неизвестно дальше этой прекрасной провинции. Я провинциальный писатель, Маша, и ос­танусь таким до конца моих дней. Все мои наполео­новские планы затеряны там, в туманной молодости, о которой я уже почти и не помню. Я несчастлив, Маша, я глубоко и безнадежно несчастлив, а тут еще ты добавляешь каплю яда в мое и без того пе­реполненное горечью сердце.

М а р и я П е т р о в н а(гладя его по голове). Все хорошо, милый, все хорошо, не надо слишком отчаи­ваться, все со временем образуется, и станет прекрасным! А Корецкий пусть немного поживет здесь на даче. Места теперь здесь достаточно, и никому от этого плохо не будет.

С п е р а н с к и й затихает у нее на коленях, сло­вно уснувший ребенок.

С а ш а все так же сидит молча и смотрит прямо пе­ред собой.

К о р е ц к и й, до этого продолжавший стоять, нео­жиданно ухмыляется, садится за стол, и, налив себе полный бокал вина, залпом выпивает его.

На балкон второго этажа выходят А н д р о н о п у л о и В а с и л и с а И в а н о в н а.

В а с и л и с а И в а н о в н а(скептически разглядывая С п е р а н с к о г о, лежащего на коленях у М а ­р и и П е т р о в н ы). Все мужчины, Мария Петров­на, одинаковы, что писатели, что простые водопровод­чики. Вот мой Андронопуло, когда выпьет лишнего, то­же называет меня мамочкой, и просит, чтобы я его гладила по голове.

А н д р o н о п у л о изображает некое подобие улыбки.

М а р и я П е т р о в н а продолжает машинально гладить С п е р а н с к о г о.

С а ш а по-прежнему сидит неподвижно, глядя прямо перед собой.

К о р е ц к и й неожиданно хватает бутылку, выливает ее до конца, залпом осушает бокал, и начинает хохотать, запрокинув кверху голову. Хохот его по­хож на вой.

Днем.

Двор дачи.

С п е р а н с к и й и Р и х т е р.

С п е р а н с к и й. Эти краски августа, Рихтер, способ­ны свести человека с ума.

Р и х т е р. Вы так думаете?

С п е р а н с к и й. Я это знаю. И еще эта дымка, кото­рой временами тянет на берег. От нее вообще нет спасения. Это хуже, чем сумасшествие.

Р и х т е р. Что может быть хуже, чем сумасшествие?

С п е р а н с к и й. Смерть, Рихтер. Смерть хуже, чем сумасшествие.

Р и х т е р. Не переживайте. Глотните вина. Сегодня та­кое яркое солнце.

С п е р а н с к и й. В августе, Рихтер, не помогает даже вино. Знаете, когда-то, в молодости, я спасался ви­ном и любовью. Но теперь не помогает ни то, ни дру­гое. Любовь ушла, а вино просто горчит.

Р и х т е р. Это все август, Сперанский, это август на вас так действует.

С п е р а н с к и й. Да, это как лихорадка. Ее надо пе­ретерпеть.

Р и х т е р. Глотните все же вина.

С п е р а н с к и й. Мы пьем, Рихтер, с утра. Нам будет нечего делать вечером.

Р и х т е р. Вечером мы придумаем что-то иное.

С п е р а н с к и й. Что-то иное здесь придумать уже не­возможно. Здесь все изжито: любовь, слава, надежды. Здесь больше уже ничего не осталось.

Р и х т е р. Ну а роман? Вы здесь начнете новый роман. Тот, о котором так долго мечтали.

С п е р а н с к и й. Там, где нет ничего, нельзя ничего и начать. Вы правы, Рихтер, давайте пить, и ждать, когда кончится август.