— Ты не должен забывать о том, что Каталину мог попутать дьявол.

— Если мне не удастся излечить девушку, значит — она ведьма, и ее следует передать в Святую палату для суда и наказания.

— Раз ты получил согласие городских властей и хочешь предпринять такую попытку, я не стану возражать. Но прошу тебя держать все в полном секрете, чтобы при неудаче избежать крупного скандала.

— Благодарю тебя за совет, брат. Я об этом подумаю.

После ухода Мануэля епископ тяжело вздохнул и, встав на колени, долго молился перед черным крестом. А потом попросил отца Антонио привести к нему Доминго Переса.

— Если ты не застанешь его дома, то найдешь в таверне неподалеку от дворца, в котором остановился мой брат, дон Мануэль. Спроси Доминго, не сможет ли он незамедлительно прийти ко мне.

Вскоре отец Антонио ввел Доминго Переса в молельню епископа. Мужчины долго смотрели друг на друга. Они не виделись с тех пор, как Доминго удрал из семинарии Алькала де Энарес.

— Ваша светлость хотели меня видеть, — сказал Доминго.

Епископ улыбнулся:

— Много воды утекло с нашей последней встречи.

— Наши тропинки разошлись в разные стороны. Я думал, что ваша светлость давно забыли о существовании какого-то Доминго Переса.

— Мы знали друг друга всю жизнь. И я сожалею, что ты обращаешься ко мне с такой почтительностью. Прошло много лет, как я слышал, что друг называл меня просто Бласко.

Доминго широко улыбнулся:

— У великих нет друзей, дорогой Бласко. Это неизбежная плата, от которой никуда не денешься.

— Давай-ка забудем о моем величии и поговорим как старые добрые приятели, какими мы были в далекой юности. Я не забыл о тебе, наоборот старался быть в курсе твоих дел.

— Я думаю, моя жизнь не может служить поучительным примером для других.

Епископ опустился на табурет и предложил Доминго сесть на другой.

— Но еще больше я узнал о тебе из твоих писем.

— Но как? Я же не написал тебе ни одного письма.

— От себя — да. Но я узнал твой почерк, который хорошо запомнил по поэмам, написанным тобой в семинарии, в письмах отца и брата Мартина. Мне лучше других известно, что они не способны так правильно и изящно выражать свои мысли.

Доминго рассмеялся:

— Действительно, эпистолярные способности дона Хуана и Мартина невелики. Они могут сказать, что находятся в полном здравии, желают тебе того же, урожай выдался неважным, да вот, пожалуй, и все. И я на свой страх и риск оживлял эти сухие строчки городскими сплетнями и шутками, что пришли мне в голову.

— Как жаль, что ты бесцельно растратил великий талант, Доминго. То, что я постигал долгими часами усердных трудов, приходило к тебе по наитию. Да, меня часто ужасала смелость твоих мыслей, этого потока неожиданных идей, бившего из тебя, как вода из родника, но я никогда не сомневался в величии твоего ума. Тебя ждала бессмертная слава, и, если б не твой беспокойный характер, ты бы стал гордостью нашей святой церкви.

— А вместо этого, — продолжал Доминго, — я всего лишь писарь, драматург, который не может найти актеров, согласных играть его пьесы, жалкий писака, сочиняющий проповеди священникам, которые слишком глупы, чтобы написать их самим, пьяница, в общем, пустое место. Я прошел мимо своего призвания, дорогой Бласко. Я нашел себя не в монастыре или у семейного очага, но на большой дороге, с ее приключениями, случайными встречами. Я жил. Страдал от голода и жажды, натирал мозоли на ногах, бывал бит, терпел неудачи, словом, жил полной жизнью. И теперь, когда возраст дает о себе знать, я не раскаиваюсь в тех годах. Ибо я тоже спал на Парнасе. А когда я прихожу в далекую деревню и пишу письмо неграмотному крестьянину или сижу в своей маленькой комнатушке, в окружении книг, и рифмую диалоги пьес, которые никогда не увидят сцены, душа моя наполняется таким ликованием, что я не поменяюсь местами ни с кардиналом, ни даже с папой римским.

— Разве ты не боишься, что за все это придется расплачиваться? Возмездие за грех — смерть.

— Кто задает этот вопрос, епископ Сеговии или мой старый друг Бласко де Валеро?

— Я никогда не предал ни друга, ни врага. Тебе нечего бояться, если, конечно, ты не собираешься оскорблять нашу веру.

— Тогда я отвечу следующее. Мы приписываем господу богу великое множество добродетелей, но мне всегда казалось странным, что никто ни разу не упомянул о присущем ему здравом смысле. Я не могу поверить, что он создал столь прекрасный мир, не желая, чтобы человек наслаждался его творением. Неужели он сделал бы звезды столь яркими, дал птицам такие сладкие голоса, а цветам — нежный запах, если бы не хотел, чтобы все это несло нам радость. Я грешил перед людьми, и люди осудили меня. Но бог создал меня человеком со всеми человеческими страстями, и неужели он дал мне их только для того, чтобы я их подавлял? Он дал мне мятежную душу и жажду жизни, и я сохраняю слабую надежду, что создатель, когда придет мой черед предстать перед ним, простит мои недостатки и отпустит мои грехи.

Исповедь Доминго взволновала епископа. Он мог бы сказать бедному поэту, что мы посланы на землю, чтобы презреть ее прелести, устоять перед искушениями, подчинить себе желания плоти. Чтобы в конце жизненного пути лучшие из нас, несчастных грешников, были признаны достойными занять место среди небожителей. Но чего он мог достигнуть, убеждая Доминго? Оставалось лишь молиться о том, чтобы божья благодать открылась этому грешнику до того, как он отойдет в мир иной, и он успел покаяться в содеянном. В молельне повисло тяжелое молчание.