— Ты думаешь, ее воспитывают так, как хотела бы матушка?

Помню, во время приезда в Париж его английских переводчиков Шиффов они предложили свозить Сюзи в Англию. И тут г-н Пруст при всем к ним уважении и даже дружбе вмешался в это дело:

— Шиффы, конечно, очень милы, но зачем моей племяннице ехать к ним, я этого совсем не понимаю. Она еще слишком молода для таких путешествий, да еще чтобы жить у иностранцев.

В отношении воспитания он придерживался старых методов авторитарности и, так сказать, твердой мягкости. Г-н Пруст говорил мне:

— Матушка была с нами мед и сахар, но если она что-то говорила, это было непререкаемо.

Он очень любил свою племянницу, но виделся с ней совсем редко. Ведь уклад его жизни совершенно не годился для ребенка. Чаще всего это бывало во время войны, когда г-жа Робер Пруст приходила вместе с дочерью вечером после обеда. Она приносила известия от мужа. Сюзи было тогда двенадцать или тринадцать лет. Но потом, когда она подросла, а мы переехали на улицу Гамелен, г-н Пруст уже не встречался с ней у себя дома. Однако он писал нежные письма, а однажды даже по­желал сделать ей подарок и для этого послал меня к одному известному ювелиру в Фобур Сен-Оноре, чтобы купить швейный несессер, который очень понравился его племяннице.

В сущности, он не очень любил детей — и это при всем его культе своего детства. Он говорил:

— Мне нравится наблюдать за ними, но уж никак не возиться.

И еще про Сюзи:

— Она очень миленькая с этими вьющимися волосами, и одевают ее без вычурности. Это хорошо.

Теперь, вспоминая всю окружавшую его пустыню, когда до меня доносится эхо тех ночей, я думаю: «Какое одиночество! И какая сила духа, чтобы не только поже­лать, но и вынести его!» 

По ночам я спрашивала его:

— Почему же вы так и не женились? Из вас получился бы очень милый муж, деликатный и внимательный, а дети были бы великолепно воспитаны.

— Дорогая Селеста, во-первых, вы же знаете, что я не так уж умен, да от ума и немного проку — говорят, что умные люди производят на свет идиотов.

— Ах, сударь, как можно так говорить? Ваш-то отец, уж конечно, не был идиотом, а какие у него сыновья!

Он улыбнулся с довольным видом. Как-то раз он сказал мне:

— Странно, что именно вы говорите о женитьбе, зная и понимая меня лучше всех других. Неужели вы не чувствуете, что я уж никак не создан для брака. Скажите, пожалуйста, что бы мне пришлось делать с женщиной, которая бегала бы по гостям и не вылезала бы от портних? Да еще повсюду таскала бы меня за собой. Разве мог бы я тогда- писать? Нет, Селеста, мне нужно спокойствие. Я женился на своей работе и забочусь только о моих бумагах.

Однажды он пошутил:

— Мне была нужна женщина, которая понимает меня, а я знаю только одну такую во всем свете. Я мог бы жениться только на вас.

— О, сударь, это неплохая мысль!

— Пожалуй, хотя вы лучше всего подходите для того, чтобы заменить мне матушку.

И еще, когда он повторял мне уже в сотый раз об идеальной гармонии его ро­дителей, я спросила, есть ли для него разница между платонической и плотской любовью. Внимательно взглянув на меня, он ответил:

— Не понимаю, о чем вы говорите?

И я почувствовала, что это неуместная тема.

Впрочем, помню один вечер, когда к нам зашел Жак Порель, сын знаменитой актрисы Режан, соперницы Сары Бернар. Из них обеих г-н Пруст отдавал предпоч­тение именно ей. Г-н Порель привел свою молодую жену, которая была в ослепи­тельном декольте с совершенно голой спиной, и ее муж настоял, чтобы она, повер­нувшись, продемонстрировала ее г-ну Прусту во всей красе. Когда они Ушли, он сказал:

— Странное дело, Селеста, никак не пойму этого Пореля. Он не только обожает свою жену, но еще хочет, чтобы весь свет знал и видел, как она красива. И эта манера выставлять напоказ ее спину!.. Еще немного, и он разденет ее догола. Я никогда даже говорить не стал бы про обожаемую женщину, и мне не нужно, чтобы ею восхищались другие. Наоборот, я прятал бы ее только для одного себя. И еще, по какому-то поводу он сказал:

— Такая милая и любящая женщина, как вы, и должна была привлекать всех вокруг. Вас просто невозможно не любить.

— Может быть, я была бы слишком разборчива... или уже слишком изба­лована.

Он ничего не ответил мне на это.

Полагаю, г-н Пруст никогда по-настоящему никого не любил. Он слишком глубоко проникал в души, и в свою собственную тоже, и ясно видел все трещинки и неровности.

Кроме того, он ничего не забывал. В ящиках комода у него вместе с портретами матери хранились и фотографии знакомых женщин, сувениры и мелкие безделушки. Иногда по его просьбе я доставала их. Но чаще всего ему было достаточно одних воспоминаний. И тогда он умолкал, чтобы вызвать в своей памяти образы прошлого. Его взгляд останавливался, и мне оставалось только молча ждать, пока он возвра­тится из своего внутреннего ухода.