Да, в этом отношении многие обманывались. И при этом не только вводили в заблуждение всех окружающих, но и сами попадали в ловушку его обаяния и вежливости. Если бы они только услышали наши разговоры во время ночных бдений или увидели хотя бы выражение его глаз, то воздержались бы от своих фантазий о дружбе с ним.

Кроме тех знакомств, которые возникли у него после публикации книг, оста­валось лишь несколько приятелей прежних времен, хотя многих уже не было на свете, как Гастона де Кэллаве (о котором он вспоминал, рассказывая о Жанне Пуке) или Бертрана де Фенелона, погибшего на фронте — в тот день, когда сообщили о его смерти, он превозносил его храбрость и прямоту характера.

Среди прежних близких связей, оставшихся до самого конца, следует упомя­нуть и г-жу Строе. Осмелюсь предположить, что она была, быть может, единствен­ной, к кому он сохранил до самой смерти ту привязанность, которая ближе всего походила на дружеские чувства. Но это не помешало ему полностью отстраниться от ее сына Жака Бизе, долгое время, еще с эпохи лицея Кондорсе, остававшегося его товарищем. В мою бытность, начиная с 1913 года, они уже не виделись и не пере­писывались.

Из других старых знакомств можно назвать герцога д'Альбуферу, герцога де Гиша, графа Робера де Билли, Люсьена Доде, князей Антуана и Эммануэля Бибеско, Фредерика де Мадразо и Рейнальдо Ана. Все это была «старая гвардия» из кружка улицы Ройяль и светских салонов ушедшей уже эпохи.

Один характерный признак: собирая свои воспоминания, я не могу припомнить ни одного случая, чтобы г-н Пруст обратился на «ты» к кому-нибудь из них, несмотря на какую близость, даже к Рейнальдо Ану, с которым был тесно связан целых два­дцать пять лет.

Я не знала герцога д'Альбуферу, его не принимали. Г-н Пруст виделся с ним у общих знакомых, где он бывал с Луизой де Морнан. Он говорил о нем:

— Ум герцога не выше способностей мадемуазель де Морнан. Ах, если бы они оба были одарены талантами, как он деньгами!..

Помню, во время войны я видела у нас на бульваре Османн герцога де Гиша. Находясь в отпуске, он явился к нам в форме капитана. Г-н Пруст любил его за хо­рошие манеры и ум.

Одним из самых частых посетителей был граф де Билли. Сначала он служил в дипломатическом ведомстве и был доверху напичкан всяческими интересными ис­ториями. Отличаясь незаурядным умом, он бесконечно восхищался книгами г-на Пруста, о которых судил, по словам самого автора, с удивительной тонкостью. Его визиты длились три, четыре, пять часов, нередко далеко за полночь. Он сохранился у меня в памяти сидящим на стуле возле постели г-на Пруста. Глядя на него, было ясно видно, насколько ушло вперед время. Толстый и постаревший в пятьдесят лет, он являл собой разительный контраст рядом с г-ном Прустом, который все еще выглядел на тридцать. Обычно г-н де Билли пребывал за границей при посольстве, но, приез­жая в Париж, всякий раз непременно являлся к нам. Я никогда не присутствовала при их разговорах, кроме тех случаев, когда они мне звонили, и тогда видела обоих очень оживленными и довольными. Г-н Пруст всегда повторял мне, что граф — человек «одержимый».

Довольно часто приходил Люсьен Доде, которого г-н Пруст предпочитал его брату Леону, политику. Он отличался удивительным пониманием, восхищавшим и привязывавшим к нему г-на Пруста. Пожалуй, он был одним из очень немногих, кого г-н Пруст любил просто как человека, не связывая его с какой-то пользой для своей книги. Но, с другой стороны, он и не представлял из себя ничего особенно выдаю­щегося.

От прежней жизни, кроме г-жи Строе и Робера де Билли, у него оставались только братья Бибеско, Фредерик де Мадразо и Рейнальдо Ан, с которым он охотнее всего виделся и которого любил больше всех, если, конечно, слово «любить» вообще применимо к г-ну Прусту. Несомненно одно — он сохранял в отношениях в ним неизменную верность, хотя и не питал каких-то особенных иллюзий. Думаю, что, понимая не только чужие души, но и самого себя, он следовал лишь жизненной не­обходимости.

Все же г-н Пруст очень любил обоих братьев Бибеско и особенно уважал старшего, Эммануэля. Он говорил мне:

— Селеста, вы должны прочесть роман Достоевского «Братья Карамазовы» и тогда увидите — это братья Бибеско.

И еще рассказывал мне:

— Из них двоих самый умный, конечно, Эммануэль. Антуан хотя и сума­сброден, но очень мил. Зато у его брата есть редкое качество привязываться к людям. Конечно, это обременительно для него, но он взял на себя все финансовые дела и управление земельными владениями в Румынии, чтобы избавить Антуана от всех забот, которые могли бы мешать его блестящей жизни.

Антуан вступил в дипломатическую жизнь под именем графа де Билли. При мне, уже во время войны, он находился в Лондоне в посольстве Румынии, воевавшей на нашей стороне. Появляясь в Париже, он каждый раз — и после войны тоже — сразу же сообщал об этом г-ну Прусту. Его приходы были каким-то вихрем. Я встречаю его, и он в шутку заявляет:

— А знаете, Селеста, я вас люблю!

— Ах, князь, вы все такой же шутник!

— Да нет же, Селеста, я и вправду люблю вас!

Г-н Пруст смеялся, но все-таки сказал:

— Ведите себя прилично, Антуан, вы смешны. Селеста не любит этого, оставьте ее в покое.

Через некоторое время он опять зашел к нам, на этот раз со своей невестой. Г-н Пруст был в постели, и, резонно полагая, что он не примет девушку, князь попросил ее подождать на площадке и спросил меня:

— Я могу пройти в комнату?

— Мне надо спросить. Я пошла к г-ну Прусту, а князь, взяв свою невесту на руки, как куклу понес ее вслед за мной. Только он мог позволить себе подобную выходку, зная, насколько ужасна была для г-на Пруста одна только мысль, что его может увидеть в постели женщина (кроме меня, конечно). Он был страшно смущен.