Возвратившись к себе в комнату, легла, но вряд ли много спала. Еще никогда не было, чтобы он так долго не звонил; да и впоследствии это ни разу не повторялось. Я утешала себя лишь тем, что, быть может, он решил дописать до конца главу. И тем не менее впервые г-н Пруст не пил свой кофе. Или он так устал, что все еще спит или отдыхает?

Но когда и на следующий день, да еще к вечеру, он так и не позвонил, я уже перепугалась по-настоящему и совершенно не знала, что делать.

До сих пор не могу понять, как я только удерживалась. Надо было иметь мою тогдашнюю молодую голову, чтобы окончательно не свихнуться.

И только в одиннадцать вечера на второй день он, наконец, позвонил.

Стоит ли говорить, как я бежала, испытывая и беспокойство, и любопытство, и облегчение. Он лежал в постели, бледный и молчаливый, как всегда бывало после окуриваний, и только знаком руки попросил кофе. Я не могла нарушить обычай и заговорить первой, тем более спрашивать его о чем-то. А чтобы он сказал что-нибудь сразу после пробуждения — для этого нужна была какая-то очень важная новость, и случилось это за все мои годы всего один раз, о котором я еще расскажу. Кроме того, при виде моего лица он мог еще ради развлечения нарочно ничего не говорить; на такое поджаривание г-н Пруст был вполне способен.

И только после кофе он заговорил со мной. Ну как, Селеста, что же вы поду­мали? Совершенно ничего, сударь; но вы сильно напугали меня, и я очень беспо­коилась.

— И вправду беспокоились?

— Не то слово, сударь. Естественно, раз вы не желаете, чтобы к вам вхо­дили, мне остается лишь повиноваться. Но я никак не могла решить, что мне делать. И это было не очень приятно. Только когда вы позвонили, я успокоилась.

Глядя на меня, он немного помолчал, потом спокойно и с какой-то серьезной улыбкой сказал:

— Дорогая Селеста... я тоже подумал, что, быть может, мы больше не уви­димся.

От волнения и из деликатности я так и не спросила его о причине. Потом он сказал:

— Но ведь вы все-таки приходили, правда?

— А вам не показалось это, сударь?

— Да, вы приходили. Я знаю. Я все прекрасно слышал. Сюда и сюда. И он рукой указал на обе двери. Больше не было сказано ни слова, и мы уже никогда не возвращались к этому. Я так ничего и не узнала. Мы могли болтать, шутить, но каждый оставался на своем месте; ни за какие блага я не позволила бы себе задавать вопросы.

Рассказывали, будто бы в конце 1921 года случился еще один подобный ин­цидент, когда он принял слишком большую дозу веронала и опиума и сильно отра­вился, и будто бы за этим стояло подсознательное стремление к самоубийству.

Какая глупость! Не говоря уже о том, что г-н Пруст осуждал самоубийство, как, например, в случае с его другом Жаком Бизе, он никогда и не думал укорачивать себе жизнь: своя книга была его божеством, и желание завершить ее не допускало даже такой мысли. Он доказал это, трудясь до самого последнего вздоха. Все эти домыслы и явились одной из причин, побудивших меня заговорить, прежде чем перейти в иной мир.

Вероятно — я не утверждаю, что именно так, ведь сам г-н Пруст ничего не сказал мне, — он почти два дня не звал меня совсем не из-за чего-то с ним случив­шегося.

У него вообще ничего такого не случалось, кроме одного раза, когда доктор Биз прописал ему какое-то неподходящее лекарство, от которого он сразу же отказался. А этот случай был просто раздут всяческими сплетнями и пересудами.

Я убеждена, г-н Пруст хотел как можно полнее и глубже пережить то, что было нужно для его книги, а именно — опыт умирания, ощущение ускользающего соз­нания, и, зная его, я уверена, что он тщательно обдумал нужную дозу — может быть, это был веронал, — чтобы сохранить ясность мысли.

Возможно, его интересовало тогда медленное угасание одного из персонажей, писателя Берготта. И хотя г-н Пруст в окончательном виде описал смерть Берготта лишь около 1921 года, незадолго до своей собственной, не следует забывать, что он всегда видел всю свою книгу в целом.

Мне видится в этой истории прежде всего величие человека, его преданность своему делу. И эта великолепная утонченность вместе с нежностью, когда он сказал:

«Я тоже подумал, что, быть может, мы больше не увидимся», — хотя сама я ничего такого про себя не говорила.

Понимая страсть г-на Пруста к своему труду, о чем свидетельствует не только предыдущий эпизод, но и вся его Жизнь, да еще присовокупив сюда столь свойст­венную ему непреклонную волю воплощать свои идеи с нетерпением, которое при необходимости умеет быть терпеливым, легко представить, какое значение имел для него тот день, когда он решал, что можно уже отдавать книгу в печать.