Она все не могла опомниться.

— Так что ты уж будь любезна: не запирай меня сегодня. — Я сказала это легко, небрежно. Прекрасно сказала! — Не запирай свою умалишенную мать, она тебе еще пригодится.

Она покраснела сильнее.

— Никто тебя не запирает, — сказала она. — Просто ключ завалился за зеркало. Можешь идти, куда хочешь.

— Сейчас сколько? — спросила я. — Половина девятого? Чудно. Тогда я пошла. В десять у меня свидание.

— Свидание? — вскрикнула она. — С кем?

Я откинула голову, как в оперетте, и захохотала.

— С отцом моего ребенка! — захохотала я. — Пока что — только с ним!

Она выскочила, хлопнув дверью. Потом у них с Яном началось крикливое объяснение, но я не стала слушать и ушла к себе.

Теперь надо объяснить, откуда у меня возникла идея кладбища, а то забуду. Во-первых, я надеюсь, что опять увижу эту, с выщипанными бровями, и если со мной рядом будет Феликс, устрою им очную ставку. Это первое и главное. Но кроме того — на кладбище мне помогут МОИ, и Феликс уже не отвертится. Я в это верю. Ведь вот если человек осеняет себя крестным знамением, нечистая сила сдается, верно? Так и здесь. Одна я с Феликсом не справлюсь, значит, надо привести его туда, где я не одна. ОНИ мне помогут. Я и так слишком долго тяну. Время будет упущено, не наверстаешь. Что с моим сыном?

Записала, что могу, еду на кладбище.

7 июля (2 часа дня) . Почему все время так темно? И в комнате темно, и на улице? Голова уже не болит, но в ней стоит постоянный мелодичный звон. Потрясешь ушами, как собака, — звон громче. И темно, все время темно. Что было утром? Я все время боюсь сделать что-то не то, не туда поехать, не то надеть, перепутать, забыть. И все время куда-то выскальзываю, соскальзываю, шатаюсь. Никогда ничего подобного не было. Может быть, у меня давление? Не знаю. Итак, что было утром? Вот что: приехала, иду по главной аллее. Вижу ее спину на скамеечке. Сидит! Сидит, как всегда, на своем «враче-человеке»! Господи! Я заторопилась, бегу. И никак не могу найти свою тропинку. То в одну сторону подамся, то в другую — нет! Кресты и камни вокруг, не продерешься. Не наступать же мне на могилы! Спина у женщины неподвижна, сама как каменная. Я тороплюсь, чуть не падаю, а она сидит! И вдруг вижу: встала и уходит. Куда-то в другую сторону, прочь от меня. Я кричу: «Подождите!» Она — опять, как тогда, не оглядывается. Ушла, исчезла. И тут я (сама не знаю, как!) вышла прямо к могиле родителей. Вот папа, а вот — мама. Цветы засохли, давно я не была. Ее нет. На «враче-человеке» — свежие колокольчики, синие. Значит, она только что ушла. Земля теплая, пестрая и так спокойно пахнет. Я опустилась на корточки, положила руку на отцовский бугорок. Совсем не страшно. МОИ рядом, смотрят на меня. Слышу голос Феликса:

— Наталья!

Я обернулась: стоит. Послушался. Зачем я его вызвала? Ах, да! Деньги, дача! Сына надо спасать. На Феликсе — хороший серый свитер. Ботинки — старые, еще мной когда-то купленные. Вид потасканный, а в то же время заметно, что за собой следит, хорохорится. Убийца детей моих. Сыноубийца.

— Вот, — говорю я. — Увиделись все-таки.

Он стал серым, как его свитер.

— Я так и знал, — шепчет, — ты больна, Наталья. Наталья…

Я глажу его по щеке грязной, в земле, рукой. Он отшатывается.

— Идем домой!

— Да что ты! — говорю. — Какой там дом! У меня к тебе дело.

И протягиваю ему доверенность: «Я, Мартынова Наталья Николаевна, проживающая по адресу: Никольский переулок, дом 7, квартира 310, доверяю продажу своей дачи и получение денег Мартынову Феликсу Алексеевичу и т. д.» Число и подпись.

Он молчит, смотрит на меня. Со страхом смотрит. Ноги меня не держат, опускаюсь на скамеечку. Он надо мной возвышается.

— Бери, — говорю я. — Бери и действуй. Деньги твои.

— Ничего я не возьму, — отвечает он. — Ты не отвечаешь за свои поступки.

— Ты возьмешь, — сморщилась я, — еще как возьмешь! Это же пятьдесят тысяч, не меньше! Вспомни, какой там дом! Папочка, — и глажу бугорок, — каждую половицу вылизал! Мне деньги не нужны.

— Что? — спрашивает он, — что тебе нужно?

— Ты знаешь, что, — говорю я. — Феликс! Все деньги — твои!

— Наташа, — он схватил меня за плечи, — что с тобой?

— Возьми, возьми деньги, — шепчу я, — мне ничего не нужно.

Я вдруг зарыдала. Он сел рядом. Щека — правая, повернутая ко мне, — в земле. Я испачкала. Мой муж. Мой муж. Не мой муж. Муж, не мой. Объелся груш. Висит груша — нельзя скушать. Скушно. Пиши, пиши. Что было потом?

— Я помогу тебе, — шепчет он. — Но давай поговорим серьезно.

— О чем? — спрашиваю я.

— Наташа, — говорит он, — я не хочу тебя пугать, но как человек, тебе не посторонний, и отец нашей с тобой дочери…

Я опять сморщилась. Но тут же мне пришло в голову, что надо обязательно удержать его здесь, просидеть с ним здесь, на могиле, сколько можно, потому что — она вернется! Почему-то я была уверена, что она вернется.

— Ты видел нашего сына, — говорю я, — мертвым?

Он вскочил:

— Опять! — закричал он. (Разве можно так кричать на кладбище?)

— Что — опять? — говорю я. — Простой вопрос: смотри! — И достаю из сумки то, что мною было припасено — несколько фотографий из нашего семейного альбома (я ведь приготовилась к этой встрече!). — Смотри.

На первой фотографии — мы с ним в Сочи. Начало января. ТА моя беременность. Месяца четыре. Пляж, ни одного человека, я в плаще, со вздыбленными ветром волосами, он — в куртке-ветровке, наброшенной на голову, обхватил мои плечи и состроил рожу тому, кто нас снимает. Кто нас снял — не помню! Кто-то третий был с нами. Если всмотреться, то уже видно, как плащ топорщится на моем животе, как мой живот натягивает ткань, и там, под тканью, дитя мое, наверное, шевелится, наверное, толкает меня изнутри своей горячей ножкой, и поэтому я так радостно и блаженно смеюсь, привалившись к своему мужу.