– Очень странное чувство – будто нечаянно встретился с кем-то глазами, да?

– Вот-вот, что-то в этом роде.

– Интересно, что ей было от нас нужно? И есть ли тут связь со снегопадом?

– Нет, к снегу она не имеет отношения. Скорее… Да, скорее я бы сопряг ее с пламенем. Вспомнил! Я вспомнил, когда видел ее – или, во всяком случае, что-то очень похожее, – в Огненных Землях, когда я… нет, когда моя Рука задушила Ганафакса. Я рассказывал тебе.

Корум содрогнулся, вспоминая чудовищную картину: Рука Квилла выжимает по капле жизнь из визжащего, извивающегося Ганафакса, не причинившего Коруму никакого вреда. Ревущие языки пламени. Труп. Слепая королева Ооризе с бесстрастным, равнодушным лицом. Холм. Клубы дыма. И какая-то тень, наблюдавшая за ним с холма. Тень, скрывшаяся за внезапно надвинувшимся облаком дыма.

– Возможно, я просто схожу с ума, – пробормотал он. – Или нечистая совесть напоминает мне о безвинно загубленной мною душе… Может быть, это чувство вины воплощается в тень на холме. Как укор судьбы.

– Хорошенькая теория, – угрюмо проговорил Джари. – Только какое я-то имею отношение к убийству Ганафакса? И вообще, я не склонен страдать от чувства вины, о которой вы, вадхаги, беспрестанно толкуете. Но ведь именно я первым увидел тень, Корум.

– Да, ты прав. Это ты увидел ее. – С угрюмо опущенной головой Корум ступил через порог.

Джари закрыл дверь. Стоя на лестнице, Корум обернулся и пристально посмотрел на друга.

– Но что же тогда это было, Джари?

– Не знаю, Корум.

– Но ведь тебе так много известно!

– Я многое забываю. Я не Герой. Я лишь спутник Героев. Я восхищаюсь. Я преклоняюсь. Я даю мудрые советы, которым никто никогда не следует. Я спасаю жизнь. Я выражаю сомнения, которые сами Герои выразить не в состоянии. Я возвещаю об опасности и…

– Довольно, Джари. Ты шутишь?

– Пожалуй, да. Я тоже устал, мой друг. Я до смерти устал от компании угрюмых Героев, обреченных ужасной судьбе – я уж не говорю про полное отсутствие юмора. Пожалуй, на некоторое время я предпочел бы обычных смертных. Я бы пьянствовал в харчевнях. Рассказывал неприличные анекдоты. Волочился за женщинами. Влюблялся в потаскушек…

– Джари! Это не шутка! Почему ты говоришь такие вещи?

– Потому что я устал от… – Джари нахмурился. – А в самом деле, почему? Это совсем не похоже на меня. Этот язвительный тон… Придирки…

– Да, придирки. – Лицо Корума исказилось от злобы. – И мне это не по душе. Если ты решил подразнить меня, Джари, тогда…

– Постой! – Джари потер лоб. – Постой, Корум. Я чувствую, как что-то пытается завладеть моим рассудком, обратить меня против моих друзей. Сосредоточься! Разве ты не чувствуешь, что и с тобой происходит то же самое?

Корум посмотрел на Джари; лицо его вдруг расслабилось, на нем проступила растерянность.

– В самом деле. Я тоже чувствую какое-то раздражение. Странную ненависть, желание поссориться… Это сделала тень, которую мы видели на холмах?

Джари покачал головой:

– Кто может сказать наверняка? Прости меня за глупую вспышку. Даже не верится, что я мог наговорить такое.

– Я тоже прошу у тебя прощения. Будем надеяться, что эта тень исчезнет навеки.

В задумчивом молчании они спустились по дорожке к главной башне замка. Стены мерцали серебристым сиянием. Значит, снова начинался снегопад.

Ралина встретила их в галерее, где хрустальные фонтаны пели нежными голосами песню о любви, посвященную отцом Корума своей возлюбленной супруге. Мелодия убаюкивала, и Корум улыбнулся Ралине вымученной улыбкой.

– Корум, – сказала она. – Знаешь, только что меня охватила необъяснимая ярость. Я не могу понять… Мне вдруг захотелось ударить служанку. Я…

Корум привлек Ралину к себе и поцеловал в лоб.

– Знаю. Со мной и Джари произошло то же самое. Боюсь, это козни Хаоса. Темные силы хотят поссорить нас. Мы должны попытаться понять, чего они добиваются. Похоже, кому-то нужно, чтобы мы уничтожили друг друга.

В глазах Ралины появился ужас.

– Ох, Корум…

– Мы должны выстоять, – сказал он.

Джари почесал нос и поднял бровь. Он снова был самим собой.

– Интересно, такое происходит только с нами? Или одержимы все?

По ночам, когда Корум лежал рядом с Ралиной, его одолевали самые мрачные мысли. То его охватывала яростная ненависть к Гландиту, то злоба против Лорда Аркина, Хранителя Закона, которого он уже начинал винить во всех своих горестях и несчастьях; подчас он задыхался от негодования на Джари-а-Конела, чья легкая ирония казалась ему теперь изощренным садизмом, а временами воспаленная мысль его устремлялась к Ралине, недостойнейшим образом заманившей его, сбившей с истинного пути. И это последнее было хуже всего остального. Корум отчаянно боролся с собой, отгоняя ужасные мысли. Он чувствовал, как лицо его искажает ненависть, как сжимаются в кулаки пальцы, как кривятся губы, как содрогается тело от бешеной жажды уничтожения. Все ночи напролет он пытался задушить, подавить в себе эти низменные желания и знал, что то же самое происходит с Ралиной: она тоже боролась со злобой, закипавшей в ее душе. Необъяснимое ожесточение, для которого не было видимых причин, сосредоточивалось на чем-то одном, яростно ища выхода.

Его мучили кровавые видения – видения пыток даже более жестоких, нежели те, которым подвергал его Гландит. И палачом был сам Корум: он калечил и мучил тех, кого более всех любил.

Нередко он пробуждался от собственного крика. «Нет! Нет! Нет!» – кричал он, спрыгивая с постели, и с ненавистью смотрел на Ралину. А она отвечала ему точно таким же взглядом; верхняя губа ее приподнималась, обнажая белые зубы, ноздри раздувались, как у дикого зверя, и странные звуки вырывались из горла.

Корум подавлял в себе бешенство и кричал на Ралину, чтобы та вспомнила, кто они и что происходит с ними. Потом они лежали в объятиях друг друга, обессиленные до изнеможения.