— Воспоминания пропустим? — спросил Пуляев.

— Нет, отчего же. Излагай все.

…Пал туман на речку Укмерге. И не стало стрельбы, да и куда стрелять, когда вокруг явление божественное и непостижимое. Душа болот, рек и лугов — туман. И теперь, по мнению чинов из штаба, можно было без сучка и задоринки переправиться на другой берег. И плотик от берега оттолкнули.

Год ему тогда сравнялся малый и никак не призывной, но какие времена, какие судьбы! Любимое дитя полковой разведки, ни при каких иных обстоятельствах он не был бы допущен до такого дела, даже таким отъявленным человечищем, как Иван Крест. Но, знать, очень уж допекло штабных, и, одетого под Ваню-дурачка, его вытолкнули «в пасть зверя», а если не в пасть, то по крайней мере в логово.

— Закрой рот, Потапыч, пока мы на реке. Совсем закрой, — приказал напоследок Крест, и они погрузились в чрево тумана, в плоть его кромешную. Стояла роскошная весна, и река разлилась и оттого представляла теперь естественную и серьезную преграду, за которой германец ни пяди своей исконной земли решил не отдавать.

Крест должен был переправить Потапыча, как тогда звали его по доподлинному отчеству, затаиться, оборудовать «ямку» и ждать юного героя, коего после исполнения задания следовало вернуть в расположение части. И на все это давались сутки.

Невесомо греб Крест. Обстоятельно и скрытно продвигался плотик к середине речки Преголе, и смыкался за ним туман, когда возник и потом повторился всплеск и тут же, чуть подправленный течением, на них вышел другой плот. Германский. И на нем тоже двое.

…Одновременно захлопотали автоматы, и показалось, что прежде выстрела повалился куда-то вбок, начал съезжать с плотика, а затем медленно стал исчезать то ли в воде, то ли в тумане старший друг и защитник, мертвый и оттого не могущий более помочь. И в себе Потапыч ощутил тупую досадливую неизбежность, а в левой ноге пульку. А германцев как и не было. Срезало, должно быть, обоих. А вокруг уже шили и простыми, и трассирующими, а дальше — больше. Но повезло Потапычу.

В ленивой речке отыскалось теченьице, лихая струйка, и пронесло его мимо смерти, выкинуло километром ниже, на камышовый островок, что и вовсе рядом с неприятелем. И быть бы ему достреленным, если бы не отвлекающая операция полка. Едва стал таять туман и узрели плотик и те и другие, как двинули товарищи и справа и слева и кинжальным рывком катера сняли Потапыча с островка. Только вот положили при этом несколько бойцов, да чего уж теперь…

— Простите, товарищи полковые разведчики, и ты прости, Иван Иваныч, ведь у германца два ствола было на плотике, а у нас только твой. И ты обоих срезал. — Помянул Хоттабыч товарищей, и закончилась четвертинка. Зачерпнул студня из зеленой миски с отбитым краем, а хлеб только понюхал.

…А потом и вовсе повезло Хоттабычу. Вышел он из санбата и вернулся в полк, прихрамывая и гордясь, и получил совсем случайный удар осколком по своей юной голове. Думали — убит. Однако он очнулся, ужасно выругался, заплакал от тщеты и несправедливости. Посмотрел командир полка на это чудо и отправил его в тыл, посодействовав тому, чтобы впредь к линии фронта сей юноша не приближался.

От военных действий имел Хоттабыч две медали, и одна из них — «За отвагу». Ну а после войны пошли косяком юбилейные. В том числе и за победу над Германией, хотя он и Литвы-то почти не видел, не то что фатерлянда. Айболита раз в году доставала медали и чистила их зубным порошком.

После дембеля все закрутилось у Хоттабыча и взвилось фейерверком. Молодой военный разведчик с медалями и нашивками за ранения перемещался по послевоенной державе, выбирая себе место проживания и не находя его. Уже и деньги не один раз исчезали, кроме последнего рубля, зашитого в потайном месте, уже и двери милицейских «общежитий» захлопывались за ним не раз под вечер, а утром, получив назад документы, выслушав завистливые напутствия тыловых начальников, он садился с казенным билетом на новый поезд, пока однажды, в третий уже раз покидая Орел, не сел в прямой питерский вагон.

Вскоре он уже пил пиво с гулящей теткой на Петроградской стороне.

— Ха-ха-ха! Да какой ты разведчик?

— Конечно! Какой он разведчик? Сопля он рязанская, — подтвердил завсегдатай и тут же поплатился за это…

Питерские милиционеры оказались не чета прочим. Да и город понравился. Выйдя из КПЗ, Хоттабыч решил трудоустроиться. Жилья тогда имелось в достатке по причине умерщвления половины жителей, и, как только Хоттабыч «прилепился» к заводу, он мгновенно получил отличную комнату. Даже квартиру предлагали. Но на что ему квартира? Ему нужно было общество. Далее произошло необъяснимое: Хоттабыч навечно остался на заводе, как и в этой комнате. Со временем он стал квалифицированным слесарем-инструментальщиком. Общество в квартире менялось часто, а в цехе еще чаще, но Хоттабыч был вечен. Тогда его называли по фамилии, имени и отчеству и часто помещали на доску почета.

Альжбету он встретил случайно, слоняясь в воскресенье по Моховой. Привиделось ему знакомое в наружности и повороте головы, и не подвела разведчика память. Именно с ней, молоденькой медсестрой, обрел он на фронте мужское достоинство и ясность. Какова встреча? Альжбета пришла в комнату Хоттабыча и больше ее не покидала, исключая непредвиденные обстоятельства, события и хлопоты, до этого самого декабря, холодного и неживого.

Альжбета, как и герой повествования, была круглой сиротой и по роковому стечению обстоятельств лишена способности к деторождению, с чем Хоттабыч через некоторое время смирился. Так они и жили, укрепляя свои базисы и надстройки регулярным трудом, ибо воспринимали вялотекущую жизнь индивидуально и независимо. Хоттабыч изредка куролесил. Альжбета же была женщиной доброй до бесконечности. Ей ничего не нужно было от жизни, кроме Хоттабыча, этой комнаты и ощущения того, что страна к ней добра. Она простила его после вынесения приговора телевизору. С тех пор они общались с миром посредством слушания репродуктора, от гимна и до гимна, и даже обнаружили в этом свои преимущества.