Его Фриц приметил сразу. На широкой площадке ратушной лестницы красовался бархатный балдахин с золотыми кистями, окруженный толпой расфуфыренных придворных. Под балдахином, в кресле, восседал его величество Сигизмунд Третий Ваза. Король был увлечен зрелищем на площади.

Вблизи немца, выбившегося в первый ряд зевак, схватилась живописная пара. Литовский татарин с деревянной палицей, обитой железными скобами, к которому подступил, размахивая тяжеленной саблей, коренастый запорожский казак, осклабился от удовольствия: такой противник ему нравился. Несколько точных движений — и палица сперва выбила из рук запорожца-противника кривую казачью саблю, а затем рухнула тому на плечо. Раздались хруст сломанной ключицы и вопль упавшего. Добивать противника татарин не стал, — должно быть, этого все же необычный «турнир» не предполагал… Победитель осмотрелся, понимая, что охотников напасть на него, скорее всего, уже не найдется… и тут увидал — стоящего с усмешкой в первом ряду Майера.

Фриц был облачен в прочную стальную кирасу, а из оружия, кроме пистоля и шпаги, имел алебарду, купленную этим утром здесь, в Вильно, у кузнеца-оружейника. Город был полон наемников, и тот успешно сбывал плоды своего ремесла: мечи и сабли. Но вот алебардой владеть никто не умел, тут требовалось особое искусство. Кузнец очень обрадовался Фрицу и отдал ему грозное оружие за полцены, ворча, что профессионалы нынче перевелись, не то бы такую красоту у него с руками оторвали.

Кираса, стальной шлем и особенно алебарда, видимо, произвели на татарина неизгладимое впечатление. Не раздумывая долго, он ринулся к немцу и стал что-то ему орать, тыкая палицей Фрицу прямо в грудь.

— Ах ты ж, скот бритоголовый… — прошипел Фриц, и резко отбросив рукой от себя палицу, полуразвернулся, чтобы скрыться в толпе. Шестое чувство солдата управляло его телом быстрее, чем мозг думал. Не видя, но чувствуя замах соперника, Фриц, не оборачиваясь, резко с присестом ушел вправо, молниеносно уклоняясь от неожиданного удара и тут же, развернувшись, встретил новый взмах палицы лезвием алебарды, которую успел перехватить за середину древка.

Алебарда была мощнее и прочнее казачьей сабли, к тому же Фриц не дал противнику сделать полный замах. Сталь лязгнула о сталь, посыпались искры, и бритый зарычал от досады — немец не только отбил удар, но ухитрился еще и отшвырнуть верзилу ударом сапога в живот на несколько шагов.

— Пошел вон, я тебя не трогал! — заорал Фриц. — Охота вам сходить с ума — воля ваша, я здесь ни при чем!

— А-а-а! — заревел татарин и вновь замахнулся.

— Ну, ты сам того хотел…

Майер вновь уклонился от атаки и со всего размаху опустил обух алебарды на бритую башку. Мог бы развернуть и лезвием, чего ему, по правде сказать, очень хотелось, однако верзила был, как-никак, его новым боевым товарищем… Впрочем, удара обухом оказалось достаточно: бритый, не вскрикнув, рухнул замертво.

Фриц оглянувшись, увидел, что собственно на ристалище кроме него и еще двух бойцов саженях в пятнадцати — как раз между позорным столбом-пилатом и виселицей — никого нет: видимо он тут оказался к самому концу «турнира». По краям площади сидело и полулежало несколько раненых, подбежавший лекарь со слугами быстро оттащили уже пришедшего в себя татарина под мышки в сторону и ловко накладывали ему повязку на разбитую голову. Фриц увидел, что сам монарх смотрит на него и смущенно поклонился, пятясь задом к выходу с площади.

Но незаметно откланяться не удалось. Последние из оставшихся на площади наемников, судя по всему — венгры — вдруг набросились на него, решив, что Фриц решил претендовать на их место победителей этого турнира. Фриц положил алебарду и выхватил свою длиннющую испанскую шпагу. Шпага Фрица мало чем напоминала «парадку» Григория Колдырева. В основании, у искусно заплетенной гарды, полностью защищавшей кисть, лезвие было шириной более двух испанских дюймов. [59] Шпага была тяжелой, почти три с половиной испанских фунта [60] и очень длинной — под четыре фута [61] клинка, при этом почти половина клинка от острия была остро отточена с двух сторон. Этой шпагой можно было не только колоть, находя щели в доспехах противника, но и отчаянно опасно рубить — почти как саблей. Венгры были вооружены своими традиционными саблями. Сам того не желая, Майер вдруг ощутил азарт: «Ах, вы так? Ладно же! Могу и я показать, чего стою!»

Венгры фехтовали грамотно, но Фриц оказался искуснее и, главное, быстрее — он не участвовал в турнире, и был совершенно свеж. Несколькими ловкими выпадами он обезоружил одного, а другого слегка, неопасно ранил в правую руку…

Теперь внимание уже всех зрителей, от городских зевак до королевской свиты, было полностью приковано к дерзкому новичку в кирасе. Фриц стоял в центре площади, улыбаясь и отвешивая поклоны толпе и, главным образом, королевской «ложе». Сигизмунд, что-то неслышно приказал, повернувшись вполоборота назад, и вдруг на Майера одновременно наехали двое конных польских гусар.

Здоровенные крылья из птичьих перьев, торчавшие у них за спиной, могли кому-то показаться забавными… Но их палаши, длинные и явно не затупленные, улыбки не вызывали, и поляки, раззадоренные королевским приказом «обломать упрямца», насели на Майера с неподдельной яростью.

Оказавшись один против двух всадников, Фриц, чудом отскочив, быстро подхватил с земли алебарду. На тесной площади гусары кружились на конях вокруг себя, им было негде особенно развернуться и пустить коня на Фрица в опор, и это оставляло ему ничтожные шансы в невероятной схватке двух конных с одним пешим. Время от времени, когда те заходили с противоположных сторон, Фриц применял свой излюбленный прием: выставлял алебарду вперед и принимался кружиться, одновременно вертя перед собою смертоносным лезвием. Лошади храпели, оступались на брусчатке и противники отступали. Можно было вновь стать в позицию, чтобы сделать выпад.