Шереметев сразу понял: тут не о порядке думать, а как спасти то, что еще можно спасти. Вражеская пехота уже вломилась в табор, отчленив добрую его треть.

На краю болота Шереметев встретил князя Григория Козловского. Князь собирал возле себя и строил пехоту.

– Рассекли табор, Василий Борисович. Иду на выручку.

– С Богом, Григорий Афанасьевич! Людей из табора выведи, а я пока сомкну, что осталось.

При виде воеводы паника прекратилась. Связывали, замыкали разорванную цепь телег. На телеги подняли и установили три пушки из стоявших возле гати, взяли какие полегче и еще порох, гранаты, дробь. Остальные пушки были обречены. Их нельзя было забрать не только из-за тяжести, они были нужны для спасения вырывавшихся из окружения людей. В оторванном таборе шла рукопашная.

Князь Козловский поспел вовремя, стройный натиск полутысячи стрельцов отбросил наемную шотландскую пехоту поляков, и войско, оставив телеги, начало втягиваться в болото, бросаясь дружно на атакующих и превращая ученую немецкую войну в русскую кровавую свалку. Пушкари, осаживая наседавших, стреляли дробью. И когда все войско встало на гать, дали залп и успели, убегая, пальнуть кто чем – гранатами, ядрами, свинцом, унося на себе остатки пороха.

Эти девять пушек достались полякам. В таборе они захватили запас продовольствия, которым кормились свита Шереметева и его рейтары. Воеводский великолепный шатер и часть сундуков со столовой золотой и серебряной боярской утварью, с шубами, с одеждой в жемчуге. Лошадей. Четыре сотни телег. Шереметев на съеденье врагу собирался пожертвовать четырьмястами телегами головного слабого табора, а потерял хвост. Но, главное, сколько же! Четыреста! И девять пушек! Только не стенобитных, а полевых.

Из болота русское войско выбралось ночью. Его ждала переброшенная на лошадях кружным путем наемная пехота, но на шотландцев русские кинулись опять врукопашную, враг не выдержал, отступил.

Чуднов был совсем близко, в двух верстах, но сил ни у войска, ни у воевод не осталось. Спали под дождем, в поле. И Шереметев спал.

Всеобщая эта немочь обернулась утром еще одним несчастьем.

Очнувшись от своего обморока, войско на рассвете 17 сентября вступило в город, торопясь устроить оборону на реке Тетереве. И никому в голову не пришло поторопиться и занять замок на горе, будто сам Чуднов уже спасал от всех бед. Поляки выспались лучше. Обойдя низину, они не посчитали за труд подняться на гору и беспрепятственно заняли замок. Теперь с горы лагерь Шереметева был как на ладони. Устанавливай пушки и расстреливай по выбору – хоть кухни, хоть коней, если наскучит людей убивать.

Забрав в домах как можно больше еды, Шереметев зажег Чуднов и согласился на стояние в низине, так, чтоб не доставали ядра со стен замка.

Но поляки, по примеру казацкой войны, соорудили несколько подвижных городков и обложили со всех сторон лагерь Шереметева шанцами. Стрелял Вольф гранатами. Гранаты рвались, убивали немногих, но многих ранили.

– Вы ждете, пока нас всех, как кур, переберут?! – накинулся Шереметев на Цецуру, появившись на его стоянке. – По сигналу – с третьим выстрелом пушки – ударьте на городки, сожгите их, притащите сюда, но поляков надо отогнать.

Цецура ни с первого, ни со второго раза гуляй-городков не взял. И теперь только его полк нес потери. Оказалось, воевать плохо – самих себя выстегать. В третьей мстительной атаке казаки так ударили на польские хоругви, что отбросили их за реку, а гуляй-городки сожгли.

Полк князя Щербатова, тесня от своих окопов польскую пехоту, снова вошел на окраину сожженного города, и вдруг стрельцы услышали запах горелого зерна. Под спаленным стогом соломы нашли яму с пшеницей. Разметали другие стога, и там зерно.

– Бог не оставил нас! – Впервые за эти дни Шереметев вздохнул с облегчением.

И вдруг еще одна добрая новость – непонятное, но облегчающее жизнь движение польского войска. Оно покинуло гору и ушло за реку, оставив за собой один только замок.

– Да ведь Потоцкий опасается удара с тыла! – воскликнул Шереметев. – Значит, гетман идет! Гетман близко!

Что верно, то верно, Хмельницкий шел на сближение с русским войском, но он, словно в насмешку над Шереметевым, остановился, как договаривались еще в Василькове, возле Слободищ. В пятнадцати верстах от Чуднова.

И ни шагу дальше.

Шереметеву прислал гонца.

«Подойти ближе не имею возможности. Дорогу загородило татарское войско».

– Гетманишка! – стонал от ярости Шереметев, но понимал: последняя надежда на спасение в этом гетманишке.

Глядя на измученных людей, на лошадей, надорвавшихся в переходе через лес и болото, не смел приказать снова соорудить табор и идти к Слободищам.

– Где же Барятинский? – спрашивал боярин князя Щербатова. – Неужто наши гонцы перехвачены и он не знает, что с нами? А если и не знает, почему не взволнуется отсутствием вестей?

Товарищ Шереметева по воеводству в Киеве, окольничий князь Юрий Никитич Барятинский о беде Шереметева знал. И тихонько посмеивался. Наконец-то этого лебедя научат преклонять длинную шею. Не преклонит – сломают. Повелителя из себя корчил!

Злорадствуя, Барятинский, однако, ничего дурного против Шереметева не делал. Получив донесение из лагеря под Любаром, он отправил гонца дальше, в Москву, и со спокойной совестью ждал ответа. Иначе он и не мог поступить. Как оставить Киев без войска?