Шрифт:
– Ты уж поговори о сем с владыкой, – попросил Алексей Михайлович. – Дай денег ему с тысячу, шубу из черных лис. Паисий – пастырь мудрый, он о деле печется.
Царь вдруг рассмеялся грустно:
– Ох, Федя! Мы с тобой будто для тяжеленной телеги брод устраиваем. Вода мутная, в воде камни. Один уберешь, а под рукой, под ногой уже иные, через которые колесу не переехать.
Паисий Лигарид ответы взялся писать жарко. Вопросы нравились.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
– Хорошо ли сделал Никон, что запретил исповедовать разбойников, присужденных к казни?
Лигарид отвечал, гневаясь произволу Никона:
– Кто возбраняет приготовленных к казни исповедовать и причащать, тот получит осуждение от Бога. Худо сделал Никон, оставляя осужденных на конечное отчаянье.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
– Подобает ли архиерею или иерею во время облачения чесаться и в зеркало смотреться?
Лигарид хохотал, буквы его ответа тоже подпрыгивали, но ответ был сдержанный:
– Не подобает. Не только в храме, но и в келье.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
– Может ли царь созвать собор или нужно, чтобы на то было повеление патриаршеское?
Ответ Паисия Лигарида был краток и убедителен:
– Вполне может, так как и царь Константин Великий созвал собор в Никее.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
– Созванный царем в Москве собор Никон ни во что почел и назвал тот собор сонмием жидовским.
И хотя в вопросе вопроса не содержалось, а была обида и скрытое осуждение, Паисий Лигарид то осуждение поддержал, радуясь, что есть возможность прямо заявить царю о собственной преданности.
– Никон с жестокости мог все сказать, но кто бы ни назвал соборные собрания сонмищем жидовским, того надобно как еретика проклинать.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
– Могут ли члены судить главу – своего начальника?
Паисий Лигарид, показывая перевод своих ответов Арсену Греку, а ответы переводил на славянский язык толмач Стефан, спрашивал о точности и рассчитывал на похвалу.
– Едина глава есть Христос, архиерей – глаза и уста, мирские люди суть суставы церковного тела.
– Это великолепно! Это блистательней, чем у Цицерона! – восхищался собратом и соотечественником Арсен Грек и зачитывал очередной ответ по-гречески и по-славянски. – Твои слова, Лигарид, звучат и звенят, как бронза, в которой много серебра – для полноты звука, но где есть и золото – для блеска.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
– Никон никогда не называл архиереев своею братиею, но почитал их гораздо ниже себя, потому что от него были посвящены.
И Арсен Грек глаголил ответы Лигарида с восторгом на лице:
– Если не братия, то кто же они, сыны? Кто ты, который столько похваляется?
Вопросы и ответы уже вскоре после их написания были доставлены тайными доброхотами Никона в его Воскресенскую обитель.
Читал святейший приговор своему патриаршеству, затворившись в скиту.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
«Никон назвался великим государем, потому что его так назвал всесчастливейший наш государь, желая почесть его более, чем это в обычае. Согрешил ли Никон, что такой высочайший титул на себя принял? Согрешил или нет? Скажи нам и растолкуй».
– Ах ты, холеная борода! – вулканом взрывался Никон. – Согрешил или нет? Растолкуй ему. Сам-то растряс мозги. Одни греки стали у кремлевских дураков умные. Погодите, греки-то и заведут вас, как телков, к сатане на бойню.
И, насупясь, вчитывался в ответ Лигарида:
«Очень согрешил, потому что новые титулы, которыми оказываются почести выше достоинства, приносят больше соблазна, нежели честь и достоинство умным мужам».
– И ты, Никон, дурак. Вон каких умников к себе звал, за свой стол сажал, душу им свою отворял ради христианского братства, почитая в мерзавцах святой Восток!
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
«Никон строит по сие время монастырь, который назвал Новым Иерусалимом: доведется ли так, чтобы имя святого града было перенесено и опозорено?»
У Никона от ненависти голова кружилась.
– Как же не плюнуть святейшему в самую душу его? Смелы стали, тараканы рассыпучие. Ах, государь великий! Верни меня на часок в Москву, чтобы посмотреть, как побегут сии тараканищи, как, на спину завалившись, ногами задрыгают, как поползут потом обратно, в псином обличье, чтобы хоть ногу гонимому ими лизнуть.