Шрифт:
— Врёшь! — прохрипел а'Гор. — Ты не Чилам!
— Вот как? — мягко улыбнулся прорицатель. — Что ж, с глупцом спорить бесполезно — он верит лишь самому себе. Отпусти его, раб!
Дзарг молча повиновался, и а'Гор, вскочив, бросился к выходу, но вдруг споткнулся на полпути и замер, не в силах сделать следующий шаг.
— Что же ты не уходишь, Великий? — поинтересовался юноша. — Не волен над собственным телом? Кто мог завладеть им, как думаешь? Не знаешь? Или не веришь? Не бойся, жрец, я верну тебе веру! Ты поверишь так сильно, что сам лишишь себя жизни. Твоя смерть будет медленным избавлением от грехов, которые ты совершил. Вернись, Великий, и возьми свой нож!
Жрец повернулся и на негнущихся ногах подошёл к лежащему на полу кинжалу. Он нагнулся и поднял нож с пола, крепко зажав его в руке.
— Ты был слеп, жрец, — прозвучал тихий голос. — Твои глаза давно ничего не видят! Зачем они тебе? Я научу тебя видеть сердцем!
Великий с ужасом смотрел, как его собственная рука взметнулась вверх. Как кончик лезвия неминуемо приближается к глазу. Он хотел закричать, закричать ещё до того, как почувствовал боль — но не смог. И тогда он вдруг понял, что такое настоящий страх… Он осознал, что не сможет выплеснуть хотя бы в крике ту нечеловеческую боль, которую ему предстоит испытать. Ему захотелось умереть прямо сейчас, но он знал, что Чилам ему этого не позволит.
И он поверил: Чилам пришёл!
Старый раб бесшумно спустился в пыточный подвал. Ах-куч почти никогда не выходил оттуда: здесь он ел и спал, истязал свои жертвы и насиловал храмовых рабынь. Здесь он и умрёт! Бывший вор сжал в кулаке медную ложку, ещё час назад принадлежавшую безбровому. Он, для которого «смык» был профессией, без особого труда сумел «помыть» её прямо на глазах у хозяина, да так, что тот ничего не заметил. Умелые руки за несколько минут превратили безобидный предмет в смертоносное оружие: остро заточенный черенок ложки мог ужалить ни чуть не хуже славного грайворского стрижа. "Вор не должен лепить жмуров, — горько усмехнувшись, вспомнил собственные слова Робин.
«Он и воевать тоже не должен…» — хмуро добавила память.
…Красиво, наверное, заходил корабль на швартовку. Паруса пузы белые надувают, вымпелы разноцветные реют, боцманские дудки серебряно посвистывают, матросы рифы берут, по вантам скачут…
Красиво…
Со стороны красиво…
А там, внутри, в душном, просмолённом и просоленном трюме, рядом со стреноженными лошадьми, с принайтовленными колесницами, катапультами, таранами и прочим, когда только что от души проблевался после ковша тёплой браги…
Жара…
Прямо с причала — «Марш-марш, сукины дети!». Впереди Астур…
Наша колесница — четвёртая в колонне. Пыль столбом…
Идём по-походному: щиты опущены, командир без брони, пики подняты…
На мордах — тряпки мокрые, от пыли, чтоб дышать хоть как-то можно было…
«К бою!»… Проверка?
Куда-то повернули. Солнце в глаза. Чёрная точка… Потом — две, три… Туча на горизонте, растёт и увеличивается, визжит гортанными выкриками и храпом коней… Степняки пришли от солнца…
«Укрыться!»… В степи?
Колесница, что перед нами была, дёрнулась. Коренной — тушей бесформенной оземь грохнулся: аккурат между позвонков шейных — стрела. Перед носом столб пыли.
«Вправо!». Слева кто-то завизжал, и сразу вслед — захрипел. И не понять — то ли конь, то ли человек…
Что-то свистнуло — раз, другой, третий — и нет командира, и ещё одного, который в трюме всё песни напевал да прибаутками сыпал. И возница наш вдруг поводья выпустил, руками взмахнул, за шею схватился, и начал набок заваливаться. Упасть не успел, а в него ещё четыре стрелы воткнулись.
А я? Что там матушка про хранителей говорила?
…Не знаю, какой хранитель тогда лук мне подсунул, да руки мои воровские, ни к чему другому не привычные, под тот лук заточил, да только стрелы я сыпал — что три степняка зараз, и каждая из них жмура лепила. А когда степняки налетели да до рукопашной дошло — и мечом работал, и шершнем, а довелось бы — и голыми руками рвал бы да зубами грыз, лишь бы выжить!
Жить хотелось…
Очень…
«Сколько лет прошло — а жить хочется не меньше!» — отогнал воспоминания Робин.
Он ещё крепче сжал в руке оружие и прислушался: в подвале было тихо. Старик сделал несколько шагов и замер.
Подвал был пуст.
Ах-куч хотел убежать, но ноги словно приросли к полу. Он хотел хотя бы зажмуриться, чтобы не видеть как Великий а'Гор корчится в страшных муках, нанося себе всё новые и новые раны — и не мог закрыть глаза. Со всем своим опытом палача он и представить себе не мог таких истязаний. Самым страшным было то, что жрец не издал ни единого звука. Его рот разрывался в безмолвном крике, но крик этот звучал только в сознании безбрового.