— Кранты пришли? Сдыхаешь?

— Не сдыхаю, не бойся. — Миша постарался не отводить взгляда от круглых глаз Шайбака. Подумал: а ведь выход есть. Точно. Шайбак сейчас уверен: с ним, Мишей, покончено. Значит, надо вывести его из этой уверенности. И вообще, надо вывести Шайбака из себя. Вывести любой ценой.

— Что смотришь? — спросил Шайбак.

— Ничего. Знаешь что, Шайбак?

— Что? — Уловив что-то в его тоне, Шайбак насторожился.

— О каких камнях и алмазах ты болтаешь, не знаю. Но знаю: тебя ко мне подсадили.

— Ну и что? — Шайбак захохотал. — Ну ты меня насмешил. Да, подсадили. А кого это волнует, суслик? Пойми, ты же приговорен. Ты замочил легавого. Я буду делать здесь с тобой, что хочу. Никто даже не чух-нется.

Миша вдруг понял: похоже, Шайбак не очень любит, когда ему смотрят в глаза. Если так — это открытие. Значит, он будет делать сейчас это постоянно. Нарочно не будет отводить взгляда от глаз Шайбака.

За дверью камеры послышались голоса. Мише показалось: один из этих голосов ему знаком. Но понять, чей это голос, он не успел: говорящие прошли мимо.

— Знаешь, как это называется — когда подсаживают? — спросил Миша.

— Чугрей… — Шайбак улыбнулся. — Я знаю, как это называется. Готовься, сейчас кишки вырву.

— Это называется дулыцик, дятел, сучевило. Клянусь, все воры узнают от меня, кто ты.

— Сначала останься живой, суслик. Потом, тебе никто не поверит.

— Поверят. Я ведь знаю: ты в сламе с лейтенантом Батмазом.

— Что? — Шайбак на мгновение застыл. Именно по этой заминке Миша понял: он прислушивается к голосам, вновь зазвучавшим за дверью камеры. Достал из-за спины нож. — Готовься, паскуда.

— Я-то готов. Только ты сначала возьми меня.

— Брать? — В глазах Шайбака появилось что-то, выражавшее не менее чем смертельную угрозу. — А я тебя и брать не буду.

Шайбак сделал неуловимое движение. Нож, вылетев из его ладони, просвистел в воздухе. Что произошло в дальнейшем, Миша сначала не понял, он лишь ощутил страшный удар в левую сторону груди. Покосившись, увидел: нож вошел в грудь больше чем наполовину. Слабость, наступившая после этого, сделала его безразличным ко всему. Он успел лишь почувствовать, что сползает на пол. Подумал: нож вошел в сердце. Но сейчас это уже не имеет никакого значения. Ему все равно, абсолютно все равно. Все равно, потому что он умирает.

Уже лежа на полу, увидел: дверь камеры открылась. В проеме слабо очерчены силуэты двух надзирателей, за ними — еще один силуэт. Кажется, это капитан Онсель. Да, точно. Причем лишь сейчас, увидев Онселя, он понимает, чей голос он слышал в коридоре. Это был голос капитана Онселя. Кажется, капитан Онсель пришел в тюрьму специально, чтобы найти его, Мишу Каменского. Только поздно. Все уже кончилось. И хорошо, что кончилось.

Глаза заволокла тьма. Серая, как графит.

Белые квадраты, треугольники, трапеции, другие геометрические фигуры белого цвета слабо дрожали над ним в воздухе. Пытаясь вглядеться в них, он долго не мог понять, что же они означают. В конце концов он оставил эти попытки. Лишь после этого геометрические фигуры, будто сжалившись над ним, начали сливаться в одно целое. Белый халат. Да, белый халат, а над ним — женское лицо. Сквозь сдавившую голову, грудь, все тело тяжесть Мише все же удалось разглядеть, как губы на этом женском лице что-то сказали. Но что и вообще к чему относилось сказанное, он не понял.

На какое-то время снова впал в забытье.

Когда же открыл глаза, снова увидел женское лицо — то же самое. Увидев, что он смотрит на нее, женщина улыбнулась. Точнее, это была не женщина, а девушка, на вид ей было лет шестнадцать — семнадцать. Тяжесть, сдавившая его, была такой сильной, что он не смог даже ответить на улыбку девушки. Он лишь судорожно попытался понять: где же он. Где же… Где… Вспомнил: тюрьма. Он был в турецкой тюрьме. Сразу же после этого вспомнилось все. Смутно, частями, но вспомнилось. Лука, падающий с высоты… Капитан Онсель… Шайбак… Нож в левой стороне груди… Он был в тюрьме. Но значит, он и сейчас в тюрьме… Это тюремная больница… Конечно… То, что над ним сидит девушка в белом халате, а за ней в воздухе висят какие-то склянки, еще ничего не значит. Это больница, но не простая больница, а тюремная больница, а значит, он все еще в тюрьме. В тюрьме, медленно проплыло в голове… В тюрьме… В тюрьме… В теле возникла пустота, отстраненность. Он опять перестал видеть то, что видел. Уплыл в вязкую, окутывающую все пустоту.

Когда очнулся снова, увидел свою руку. Вену на сгибе локтя. Женские руки придерживали введенный в вену шприц. Вот убрали шприц. Исчезли, чтобы через некоторое время появиться снова — на этот раз с ваткой. Протерли ваткой ранку. С трудом подняв глаза, он увидел девушку в белом халате, с белой наколкой, сидящую на краю его кровати. Девушка была не та, что в первый раз, но улыбнулась так же, как первая. Затем воздух стал сгущаться, и девушка исчезла.

Так повторялось несколько раз. Он то приходил в себя, то снова впадал в забытье. Правда, теперь он знал, что все время находится в одной и той же больничной палате. Один. Подумал: раз он находится в палате один, значит, это не тюремная больница.