На вопрос наш, зачем эта подписка, генерал Врангель ответил, что он хочет, чтобы все — и прежде всего его родной сын — не упрекнули его в будущем в том, что он не исполнил своего долга.

Всё это было не совсем для нас понятно — такая предусмотрительность, но ввиду настойчивого требования генерала Врангеля — чуть ли не под угрозой отказа от выбора — подписка была дана.

После этого была послана телеграмма генералу Деникину».

Фактически перед собранием генералитета представители Добровольческого корпуса не исключали, что может произойти что-то вроде антиденикинского военного переворота, потому и выставили усиленную охрану у дворца. И Слащев тоже далеко не случайно вскоре после начала первого совещания отправился на фронт. Значение этого демонстративного поступка было не только в том, что Яков Александрович хотел показать присутствующим, что пока они тут ведут разговоры, он Крым спасает, с большевиками сражается. Слащев увидел, что в Севастополе хозяйничают «добровольцы», а верных ему войск в городе нет, вот и решил в случае чего вернуться в Севастополь с бронепоездом и надежными частями, чтобы показать, кто в Крыму хозяин. Как раз об этом Слащев и телеграфировал Врангелю 22 марта, еще не зная, что всё закончилось благополучно.

Думается, в качестве одного из аргументов в пользу кандидатуры Врангеля послужила его однозначная позиция в отношении предложения английского правительства. Г. Н. Раковский свидетельствовал:

«Во время дневного совещания 22 марта Врангель, вопрос о назначении которого на должность главнокомандующего казался предрешенным, откровенно заявил членам Военного совета, что он не видит выхода из создавшегося положения и что, совершенно исключая возможность непосредственных переговоров с большевиками, нужно возложить на авторов <британского> ультиматума всю нравственную ответственность за последствия предпринятого шага.

— Долг чести требует, — говорит Врангель, — чтобы те, кто лишает нас помощи, приняли меры к охране неприкосновенности всех чинов армии и всех жителей занятых большевистскими силами местностей, и всех беженцев, которые пожелали бы вернуться на родину, наконец, всех тех, кто боролся с нами за общее дело и ныне томится в тюрьмах Советской России.

После этого выступления Врангеля члены Военного совета пришли к заключению, что именно такой, а не иной ответ нужно дать великобританскому правительству. Кроме того, на этом же совещании определенно выяснилось, что лицом, которое может выполнить тяжелую и неблагодарную задачу по ликвидации остатков Вооруженных Сил на Юге России, является именно генерал Врангель. Его кандидатура на пост главнокомандующего не встречала возражений, о чем председатель совещания и сообщил в Феодосию генералу Деникину.

Между тем среди некоторых из участников совещания по инициативе Драгомирова был поднят вопрос о том, что постановление Военного совета по поводу английского ультиматума должно быть оформлено в виде соответствующего акта, подписанного всеми участниками совещания.

Такого рода предложение встретило и весьма настойчивые возражения. Начались споры. Одни высказывались за, другие — против.

Мысль о необходимости составления акта нашла энергичного сторонника и в лице Врангеля, который заявил, что, если под зафиксированным постановлением не будет подписей присутствующих на совещании, он уезжает за границу.

— Этот документ необходим для меня и моего сына, — добавил Врангель.

Здесь выступил Сидорин и заявил, что генерал Врангель не менее нас, если не более, ответствен за всё происшедшее, а потому, если вопрос ставится генералом Врангелем в ультимативной форме, он, Сидорин, под этим актом не подпишется.

После обсуждения вопрос о необходимости составления акта был решен в положительном смысле. Документ составлялся, и редактировался, и подписывался членами Военного совета уже во время вечернего совещания…»

В это время между Деникиным и Драгомировым произошел разговор по телеграфу: «„Приехал ли генерал Врангель?“ — спросил Деникин. „Приехал“. — „Присутствовал ли генерал Врангель на заседании в 12 часов дня и осведомлен ли он о политической обстановке?“ — „Был осведомлен. Сейчас прибыл на совещание, начавшееся в 6 часов вечера“. — „Благословляю генерала Врангеля на его трудный путь“».

Врангель в мемуарах так изложил свою позицию, с которой он выступал на военном совете:

«Со своей стороны я считал совершенно недопустимым выбор нового Главнокомандующего его будущими подчиненными и единственно правильным назначение такового самим генералом Деникиным. Я ознакомил генерала Драгомирова с привезенным мною ультиматумом англичан.

— По тем отрывочным сведениям, которые я имел в Константинополе и которые получил только что от генерала Улагая, и при условии лишения нас всякой помощи со стороны союзников я не вижу возможности продолжать борьбу, — сказал я. — Яприбыл сюда потому, что не счел возможным не разделить с армией ее, быть может, последние часы, и если судьба пошлет мне испытание встать во главе армии, я его приму. Однако я считаю, что при настоящих условиях генерал Деникин не имеет нравственного права оставить то дело, во главе которого он до сих пор стоял. Он должен довести это дело до конца и принять на себя ответственность за всё, что произойдет.

— Решение Главнокомандующего уйти — окончательно. Я убежден, что он его не изменит, — ответил генерал Драгомиров…

— Я полагаю совершенно невозможным скрыть от военного совещания новые обстоятельства, в корне меняющие обстановку.

Я указал на ноту англичан».

По утверждению Врангеля, именно он был инициатором выделения из широкого состава Военного совета группы старших командиров:

«Новый Главнокомандующий, кто бы он ни был, должен с полной определенностью знать, что при этих условиях будут от него требовать его соратники, а последние — что может им обещать новый вождь. Всё это невозможно обсуждать в таком многолюдном собрании, в значительной мере состоящем из мальчиков. Ведь некоторые из нынешних командиров полков в нормальное время были бы только поручиками. Я полагаю, что из состава совета должны быть удалены все лица младше командиров корпусов или равных им по власти.