Вторая сторона дела — приобретение соответствующего фаунистического ансамбля, который позволил бы датировать фрагменты черепа возрастом, приближающимся к миллиону лет, «обработка» челюсти орангутанга, подбор коллекции эолитов, а также подходящих камней со следами обработки, предназначенных вместе с приостренным обломком бедренной кости слона представить «антураж культуры» эоантропа. Как выяснилось теперь, часть костей животных происходила из отложений Красных Краг Восточной Англии, заполучить которые Даусону не составляло никакого труда. На многочисленных рынках распродажи антикварных вещей и раритетов он мог легко купить кости, которые, как показала степень их радиоактивности, кто-то из геологов, палеонтологов или просто любителей вывез из Северной Америки и пещер Кипра. Что касается челюсти орангутанга и зуба стегодонового слона, то наиболее вероятное место, откуда они могли попасть в Англию, — это Юго-Восточная Азия, в частности Борнео и Суматра. Согласно сообщениям Ральфа Кёнигсвальда, туземцы хранят здесь черепа орангутангов «в качестве трофеев и фетишей» в течение нескольких столетий. Поэтому радиокарбоновая датировка челюсти эоантропа 500±100 лет не удивительна. Том Гаррисон прислал Окли фотографию человека, который держит череп орангутанга, хранившийся в хижине 406 лет!

Он же помог разъяснить проблему, каким образом и когда попала в Англию челюсть орангутанга. По воспоминаниям Гаррисона, в 1875 г. А. X. Эверетту была продана коллекция костей из Юго-Восточной Азии, а среди них находились поломанные челюсти антропоидов. Эверетт описал кости, а затем в 1879 г., передал их в Британский музей. Проверка описи показала, что все переданные образцы на месте, и, следовательно, из музея челюсть выкрасть не могли. Однако Гаррисон утверждает, что музейная коллекция выглядит значительно меньше той, которая была продана. Возможно, часть костей попала торговцам древностями и была продана. Даусон мог приобрести челюсть орангутанга на одном из людных и частых тогда аукционов.

Когда Окли сравнил челюсть эоантропа с костями из коллекции Эверетта, то сразу же отметил, как близка она им по внешнему виду и манере раскалывания. Содержание нитрогена тоже было одинаковым. Таким образом Даусону, после того как челюсть оказалась в его руках, оставалось лишь продумать общую «концепцию». Остальное стало делом техники и хладнокровного расчета…

Главный виновник чудовищной аферы найден; однако, припоминая обстоятельства, сопутствующие «открытию в Пильтдауне», трудно отделаться от мысли, что за ним стояло нечто более значительное, чем удовлетворение болезненного тщеславия одного лица. Было бы, пожалуй, крайностью подозревать существование своего рода заговора сторонников эоантропа Даусона, но и считать «джентльмена удачи» единственным актером в странной драме, превратившейся в фарс, едва ли справедливо. Недаром даже после разоблачения подделки досада не покидала многих из тех, кого устраивала «находка» в Барк-хам Манер. «Когда я прочитал в статье, — писал один из них, — что пильтдаунский человек был подделкой, я почувствовал, как что-то ушло из моей жизни. Я воспитывался на пильтдаунском человеке». Люди по крайней мере двух поколений считали пильтдауновского человека дарвиновским «недостающим звеном». Сэр Артур Кизс, ведущий пропагандист «человека зари», волею судеб дожил до позорных дней разоблачения фальшивки. Глубоким стариком он вынужден был оправдываться в «Times» и недоумевать по поводу того, как все это могло произойти и как случилось, что клюнул на грубую приманку он, корифей английской антропологии.

Между тем конец Пильтдауна совпал с триумфом еще одного упрямого охотника за «недостающим звеном» — Луиса Базетта Лики. Но он-то как раз шел к нему, менее всего думая о славе, через десятилетия самоотверженного труда.

Ко времени событий, о которых теперь пойдет рассказ, Луис Сеймур Базетт Лики, куратор Корондонского музея города Найроби (Кения), уже без малого 36 лет занимался археологией Африки, а в Олдовэйском каньоне вел раскопки целых 28 лет! Африка, этот экзотический для европейца континент, для него была не просто местом, которое он выбрал для своих научных исследований, но второй родиной, без которой Лики не мыслил своего существования. Так уж случилось, что судьба его семейства с конца прошлого века оказалась связанной с Восточной Африкой.

Все началось с того, что однажды его мать Мэри Базетт, а также ее сестры Луиза, Нэлли и Сибелла, старшей из которых исполнилось всего 23 года, неожиданно решились, к ужасу отца, полковника британской армии, отправиться в Африку, чтобы заняться миссионерской деятельностью. Полковник, дед Луиса, человек неробкого десятка и своих тринадцать детей воспитывал настоящими сорвиголовами, но и он пришел в замешательство, узнав о решении любимых чад. Переубедить их, однако, не удалось, и родители махнули рукой: будь по-вашему, отправляйтесь куда хотите, и пусть вам сопутствует счастье! Весной 1892 г. из тихого городка Ридинга, расположенного недалеко от Лондона, их проводили в дальний путь, а через три месяца плавания по Атлантическому океану, благополучно миновав мыс Доброй Надежды, они высадились на берегу Восточной Африки, в Момбазе. Говорят, они оказались первыми незамужними женщинами, прибывшими в Восточную Африку из Европы!

Мэри и Сибелла остались в Момбасе, где вскоре начали обучать местных жителей чтению и письму, Луиза отправилась в Танганьику, а самая смелая из сестер, Нэлли, приняла решение продолжить путешествие по Африке и направилась по бездорожью в тысячекилометровую поездку, конечной целью которой была Уганда. Лики с улыбкой вспоминал рассказы матери об «отчаянной тетушке Нэлли», которая, как и приличествует настоящему миссионеру, ехала по Африке безоружной.

Матери Лики, Мэри Базетт, не повезло с самого начала: вскоре по прибытии в Момбасу она тяжело заболела. Врач, после нескольких безуспешных попыток излечить ее, настойчиво посоветовал девушке немедленно возвратиться в Англию. Мэри чувствовала себя настолько плохо, что на сей раз не стала упрямиться и, к неописуемой радости родителей, вскоре прибыла в Ридинг, не надеясь когда-либо вновь оказаться в Африке. Судьба, однако, распорядилась иначе: когда Мэри выздоровела и стала понемногу забывать о романтическом путешествии в Момбасу, она познакомилась в Лондоне с миссионером Гарри Лики, за которого вскоре вышла замуж. Трудно сказать, у кого первого из них возникла мысль отправиться в Восточную Африку. Не исключено, что рассказы Мэри о Момбасе покорили Гарри, а может, самого отца захватил дух странствий или виной тому письма сестры Луизы из Танганьики — как бы то ни было, а в 1902 г. молодая супружеская пара Лики прибыла в Восточную Африку и поселилась в деревушке Кабета, расположенной в 8 милях от поселка, который назывался Найроби. Гарри и Мэри обслуживали англиканскую церковь, построенную в Кабете, и проповедовали среди кикуйю, членов самого могущественного и многочисленного племени аборигенного населения Кении.

Помнила ли Мэри о предостережениях врача? Сначала, может быть, и помнила, а потом забыла: на сей раз она безвыездно прожила в Кабете 50 лет, не жалуясь на здоровье!

Через год после прибытия в Кению в длинном и приземистом, похожем на барак строении с глинобитными стенами и соломенной крышей, прикрытой от тропических ливней огромным брезентом, родился первенец семейства Лики — сын, названный Луисом Сеймуром. Затем родились сестры Юлия и Глэдис, но, по рассказам матери и отца, эффект их появления на свет не шел ни в какое сравнение с первыми днями жизни Луиса. Дело в том, что он оказался первым белым младенцем, которого видели местные жители. Как на чудо сходились посмотреть на ребенка рядовые соплеменники и вожди кикуйю, жившие в окрестностях Найроби и Кабеты. Очевидно, Луис выглядел в колыбели, с точки зрения старейшин кикуйю, настолько внушительно, что знатные посетители торопились выразить новорожденному свое уважение, правда не совсем обычным по европейским представлениям образом: гости плевали на младенца, что было торжественным обрядом самого высокого доверия кикуйю к новому члену семейства Лики, символизирующим «передачу жизни» каждого члена племени в руки появившегося на свет. Луис Лики, рассказывая при случае об этом необычном «крещении», любил, посмеиваясь, говорить: «Старейшины сразу же сделали меня самым чистым младенцем во всей Восточной Африке!»