— И тогда ему не остается ничего иного, как уйти? Отдать деньги, квартиру?

— Он так и поступает, думая, что действует добровольно. На первых порах он еще как-то ухитрялся делить себя, но с каждым днем вынужденная раздвоенность доставляет все больше страданий. Отдавая положенную десятину, он еще понимает, что отнимает у детей, жены, но наступает момент, когда они становятся ему совершенно чужими, с ними не хочется да и не о чем говорить. Спасение, просветление, излечение — все, чем его приманивали в самом начале, воспринимается как единственная реальность в мире иллюзий. Теперь он не то что охотно, но с радостью отдает и себя, и имущество «братьям».

— И это необратимо? Вырваться никак нельзя?

— Очень трудно. Разубеждать бесполезно, логика и обращение к здравому смыслу не помогают, наоборот, заставляют еще плотнее замкнуться. Не дадут результата и всяческие разоблачения. Мозг уже закодирован, запрограммирован на поношение секты и обличение ее лидеров в грехах и преступлениях. Приводите какие угодно факты, вам все равно не пробиться через ледяной панцирь. Критика во всех вариантах, мыслимых и немыслимых, закладывается заранее. Это похоже на вакцинацию, на приучение организма к действию яда. Дозы постепенно увеличиваются, вырабатывая в крови антитела. Объективное подавлено окончательно. Его место заняли патологически устойчивые идеи, так называемый сверхценностный бред.

— Значит, возврат невозможен, — пробормотал Невменов, отвечая, казалось, собственным мыслям. По поводу загадочных убийств у него возникли кое-какие догадки, но пока сумбурные, расплывчатые.

— Разве я сказал: невозможен? Труден, как всякое лечение тяжелой болезни. Для этого, как минимум, нужно вырвать человека из секты. Хотя бы на два-три месяца, пока не пробудится подавленная способность к логическим умозаключениям. Если память не стерта окончательно, еще не все потеряно.

— А такое возможно? Стереть память?

— В принципе — да. Собственно, обработка и направлена на то, чтобы превратить память, душу, если угодно, в чистый лист. Не только психологическая, но и физическая. Голодная диета без животных белков и сахара приводит к перестройке всей эндокринной системы, что самым роковым образом сказывается на действии мозга. В конечном счете нашими эмоциями управляет химия.

— Я как раз думал в этом направлении. У нас в России есть такой город, Минусинск. Фактически полюс холода. Зимой температура падает ниже минус пятидесяти. Как можно жить при такой стуже на одних крупах и горохе? Уму непостижимо. Но именно там объявился новый Христос. Сектанты живут в жутких условиях, но, представьте себе, едут и едут. Особенно мальчишки. Говорят, целыми классами бросают школы. Не слышали про Богородичный центр?

— Боюсь, что нет.

— Еще одна язва на нашем и без того больном теле. Теперь я вижу, как тяжело противостоять тяге к безумию. Вы даже не представляете себе, профессор, как мне помогли!

— Пустое. Я еще ничего не сделал. Вы надолго в Париже?

— Завтра должен улететь.

— Как я могу связаться с вами, если понадобится?

— Через господина Лагранжа. Ему будет легче меня найти.

— Понимаю. Опасность времени, как писал Нострадамус Генриху Второму, требует бережного отношения к тайнам.

— От вас у Интерпола нет тайн, мэтр Латур, но насчет опасности вы верно сказали. Есть такая опасность… Что бы вы посоветовали мне прочитать про Нострадамуса?

— Лучше всего его собственную книгу «Пропеций», которую Гёте назвал чудесной. Получите подлинное интеллектуальное наслаждение! — Латур, с радостью оседлав любимого конька, обрушил на Невменова целый ворох сногсшибательных примеров невероятной прозорливости астролога и лейб-медика Екатерины Медичи. Мишель де Нотр-Дам, оказывается, предсказал Великую французскую революцию и приход Наполеона, казнь Людовика Шестнадцатого и Марии-Антуанетты, английского короля Карла и шотландской королевы Марии Стюарт. Мало того! Даже семьдесят три года и семь месяцев большевистской диктатуры были исчислены с точностью до дня… И не верить было вроде как неудобно, и вместе с тем в голове не укладывалось.

— Случайность исключена! — тараторил, все более распаляясь, профессор. — В теорию вероятностей такие попадания никак не вписываются. Он видел в огненном зеркале Зодиака войны и революции, сквозь грохот и дым различал имена. Возьмите Руссо — о нем сказано конкретно и точно, Якобинские клубы — пожалуйста, революционный календарь — названа дата установления. Как вы можете объяснить? Небольшие неточности лишний раз убеждают нас в силе пророческого гения. Наполорон — это Наполеон, Гислер — Гитлер! Потрясающе… Вот почему я вполне серьезно отношусь к девяносто девятому году.

Сергей Платонович сидел потрясенный, не зная, что и сказать. Он поклялся, что первым делом заглянет в книжный магазин на рю Риволи и приобретет книгу «Пропеций». Было немного стыдно собственного невежества: само имя Нострадамус он услышал впервые только сейчас.

— У нас ничего не писали об этом.

— В самом деле? — удивился профессор. — Неужели никто и не вспомнил, когда кончился коммунизм?

— Что-то такое, по-моему, было, — замялся Невменов, — но я не в курсе. Для меня это просто открытие. Удивительно, — грешным делом он усомнился в здравом рассудке Латура, правда, лишь на мгновение, решив убедиться собственными глазами. — «Пропеции» можно достать?