Ночью ее вывели из камеры в тюремный двор. На улице было холодно. Стояла зима. Значит, она провела на Лубянке целый год. У нее отняли целый год жизни, который ей уже никогда не вернуть назад.

Но об этом она подумает позже. А сейчас она упивалась чудесным запахом ночного воздуха, прикосновением к коже легкого зимнего ветерка, ослепительной красотой ночного неба. Неужели мир всегда был так прекрасен?

Конвоир ткнул ее в спину.

— Пошли!

Впереди Зоя рассмотрела фургон, прозванный москвичами «черным вороном», возле него стояли семь-восемь человек. Заключенные медленно забирались внутрь. Когда подошла ее очередь подняться в фургон, ей пришлось пробираться на ощупь. Внутри была кромешная темнота. Посредине фургона шел узкий проход, с обеих сторон огороженный толстыми решетками.

Зоя, подталкиваемая сзади тычками конвоира, спотыкаясь, пробиралась вперед. Наконец он скомандовал: «Стоять!», и Зоя скорее услышала, чем увидела, как открылась решетчатая дверь. Ее втолкнули внутрь. Ударившись обо что-то коленками, она немного продвинулась вперед и снова уперлась в решетку. Колено ткнулось в узкое сиденье. Она повернулась и села. Вытянув руки, нащупала со всех сторон решетки. Ее поместили в тесную клетку.

Но вот дверь фургона захлопнулась, и он тронулся. Зоя ничего не видела в темноте. Она знала, что в клетках рядом с ней тоже сидят заключенные, но увидеть их не было никакой возможности, а произнести хоть слово никто из них не отважился.

К тому времени, когда фургон остановился, ее глаза немного свыклись с кромешной тьмой, поэтому, когда дверь открылась, она разглядела тени каких-то людей и конвоиров. Еще один тюремный двор.

Дальше все пошло обычным, накатанным путем. Молча, не говоря ни слова, конвоир ввел ее в тюрьму, там ей приказали раздеться, отправили в душ, затем выдали тюремную одежду. После чего повели в камеру.

Дверь камеры открылась, и она в страхе отпрянула: в лицо ей ударил кислый гнилостный запах сырого подвала. Надзирательница втолкнула ее внутрь, дверь захлопнулась. Камера была меньше лубянкинской, свисавшая с потолка голая лампочка едва освещала ее. На одной из стен высоко под потолком было узкое зарешеченное окно. Судя по тяжелому, затхлому воздуху, едва ли в него когда-нибудь заглядывало солнце. В углу камеры стояла «параша», у стены — деревянный стол с табуреткой, узкая железная кровать с грязным, скатанным в рулон одеялом. В дверь был вделан круглый глазок.

Зоя с отвращением взглянула на вонючую «парашу». Подойдя к кровати, она шлепнула рукой по матрасу — в воздух поднялся столб пыли, заметный даже в тусклом полумраке камеры. Когда она понюхала руку, ее чуть не вырвало.

Она вернулась к столу и села на табуретку. Она понимала, что вечно сидеть так нельзя. Волей-неволей придется лечь в кровать и использовать «парашу». Но пока еще она ни к тому, ни к другому не готова. Пока еще им не удалось низвести ее до уровня животного.

Она сидела на табуретке, то задремывая, то вновь просыпаясь. Время от времени до нее доносились плач и крики из соседних камер.

Внезапно истошно заголосила какая-то женщина: «Это ошибка! Это ошибка! Я невиновна!»

Какая дура, подумала Зоя. Неужели она еще не поняла, что ее никто и слушать не будет? Мы все тут невиновны, но кого это волнует?

Через маленькое окошко высоко под потолком пробивался серый, унылый свет. Дверь камеры открылась, надзирательница принесла завтрак: кусок плохо пропеченного хлеба с вмятиной сырого теста посередине и кружку кипятка. Ложки с кусочком сахара не было.

Надзирательница повернулась, чтобы уйти, и Зоя протянула к ней руку.

— Подождите. Скажите, где я?

— В Лефортово, — буркнула женщина, закрывая за собой дверь. В замке повернулся ключ.

Лефортово. Восточная часть Москвы.

К полудню от долгого сидения на табуретке мучительно заныла спина. Больше всего хотелось развернуть вонючий матрас и лечь, но она знала, что до наступления ночи ей никто этого не позволит. Наконец, когда боль стала нестерпимой, ей разрешили лечь на кровать.

Развернув матрас, Зоя увидела в нем огромную дыру, из которой торчала серовато-грязная набивка. С нижней стороны матрас был не лучше. Ну что ж, придется смириться. Выбора нет.

Она уже почти заснула, как вдруг почувствовала, что по ее ноге что-то ползет. И по руке.

И тут все ее тело ожгло нестерпимым зудом и острой болью от сотни булавочных уколов. Зоя подпрыгнула на кровати как ужаленная и закричала. По ее телу ползали крошечные красновато-коричневые клопы. Вскочив с кровати, она стала судорожно шлепать себя по бокам, пытаясь стряхнуть их на пол. Чем сильнее она шлепала, тем больше их вылезало. Она бросилась к «параше» и ее вырвало — желудок изрыгнул из себя всю ту жалкую еду, которую она съела за день. Выпрямившись, она увидела в глазке глаза надзирательницы.

Бросившись к двери, Зоя забарабанила в нее кулаками.

— Откройте! Откройте!

Надзирательница приоткрыла дверь.

— Что вам надо?

Зоя протянула ей руки, показывая следы укусов.

— Поглядите! И сюда! И сюда! Лучше убейте меня, но только перестаньте мучить. Здесь же скопище клопов!

Надзирательница пожала плечами.

— Завтра утром к вам зайдет начальник, вот вы все ему и расскажете. Будут приняты меры. Я же сделать ничего не могу. — Она захлопнула дверь и заперла ее на ключ.