Монашество — это ведь не только черные одежды, но в первую очередь — сокровенный в сердце человек. А одежды — это внешнее и не всегда выражают суть. Живите с мамой.

Умудри Вас Бог!

Дорогой о. Т.!

Бог бережет нас даже и от происков чад неразумных. Они еще только помыслили недоброе, а я уже поставлен о том в известность. Дорогие мои, пока еще я вас так называю, монашеский юбилей — это день кончины, а все, что ранее, — это будни монашеской жизни: скорбь, поно­шение и крест. И все, что замыслили Вы, это для меня сугубая скорбь и отягчение моих земных уз.

Как же мы еще с Вами далеки, если могли Вы думать о пустом, о внешнем. Сотрите в сознании своем и помысел об альбомах юбилейных, о фейерверке словесной шелухи.

Помолитесь и вернитесь ко мне в единении духа.

Проповеди, если они благословлены высшим священноначалием, имеют право на жизнь, — это дело священническое, но все, что задумываете Вы, явно вражье подстрекательство, который не терпит нашего союза любви в Боге.

Да не будет того, о. Т... Всегда помните, что мы стоим пред Господом, а труды жизни — это только послушание, и мы в любом случае рабы неключимые есть. Вот и давайте жить, как рабы Божии: все в глубине сердца и ничего напоказ, на толпу. Надеюсь, Вы поняли мою скорбь в связи с Вашими выдумками.

И как могло такое родиться в голове Вашей?

Дорогой о Господе М.!

Озирающийся вспять неблагонадежен для Царствия Небесного.

А тебя борет враг, и все надо пережить, через все пройти, терпением побеждая его козни.

Почаще вспоминай свою первую любовь, ведь она была Божий зов, теперь же труды, болезни, скорбь, которые побеждаются терпением и твердой верой в Промысел Божий. Придет время, и ты будешь благодарить Бога от всего сердца, что Он благословил тебя пройти школу монашества.

Дорогой А. А.!

Милость Божию призываю на Вас и испрашиваю от Вас великодушного прощения моей немощи.

Видно, кончилось время, когда ничто не препятствовало мне откликнуться вполне на любое желание приходящих. Трудно входить во все те ограничения нынешние, что диктует мне возраст, но ради того, чтобы продолжать пастырское общение с многими духовными чадами, приходится строго соблюдать их.

Чаще общаюсь письменно, как теперь с Вами, и нахожу в этом определенную пользу и удобство на будущее для вопрошающих. Время такое настало, что у многих память коротка, да и личные интересы легко заслоняют истину. Но это общее, это не о Вас.

Вот для Вас и для меня кончился год напряженной жизни, который должен был определить Ваше будущее.

Ваш личный отчет об этом годе у меня перед глазами, но у меня же в глазах, и в уме, и в тайниках души другое определение о жизни Вашей, не нами проанализированное и осмысленное. И по нему, по этому другому, сроки изменения в Вашей жизни отодвинуты до особого определе­ния. Почему? Мне ответить на этот вопрос трудно. На мое недоумение один ответ: "Так надо!"

Так надо, чтобы А. остался музыкантом, так надо, чтобы он продолжал дело, начатое в союзе с К., так надо, чтобы его христианское мировоззрение и жизнь целительным примером жило в специфической среде музыкантов, и сам он есть и был музыкантом, которого любил и почитал большой Дедушка (Патриарх Пимен). Поэтому я не возражаю, и ничесоже вопреки глаголю пред решением о Вас Свыше.

К этому призываю и Вас. Уберите подальше рясу, и дешевую, и дорогую, ограничьтесь церковным подрясничком, оставаясь всеми любимым: и в церковной среде, и в музыкальном мире А. А. Не связывайте себя обетами, которые ни Вам сейчас, ни другим не принесут предполагаемой пользы.

И вот это время будет для Вас искусом послушническим, который нельзя миновать на пути к монашеству.

Конечно, если говорить о монашестве по духу, а не по одеждам.

Исповедь принята, подробную ее лишь повторите в те будущие времена, когда придет пора говорить о постриге. А пока будете исповедоваться за те краткие периоды от исповеди до исповеди. И это тоже для Вас великое благо — это период, когда заглянете внутрь сердца своего. Грубое, плотяное все отошло — кануло в небытие, а за духовные, тонкие недуги души еще не было возможности взяться.

Так что, дорогой А. А., Божие благословение Вам — ничего не менять в жизни, пока Вас о том не известят Свыше.

Сам Господь да научит Вас молиться, надеяться, верить, терпеть, прощать и любить всех.

"Радуйся, Владычице, Знамение милости Твоея нам являющая".

Будьте здоровы и Богом хранимы.

Ваш доброжелатель и убогий богомолец

Ишь ты какой, инок В.!

Взять-то можно, но вот как и с чем придем? Ты скажешь, что сбежал от жизни, не начав жить и еще ничего не поняв в ней, — пришел, чтобы спрятаться от несения спасительного жизненного креста в Царство Небесное.

И думаешь, с таким ответом нас туда пустят? А не спросят ли в ответ, что мы сделали в жизни для Бога, для Церкви, для людей?

Так-то, инок В. Вот тебе и программа, чтобы продолжать жить не по своему хотению, но по Божьему велению.

А Отец нам — Бог, и судья нам — Бог. У вас на Валааме рай, и у нас в монастыре рай, а в душе у нас и в сердце пока еще больше на ад похоже.

О. Максим, о. Максим!

И что же ты наделал?

Какие слова говоришь ты о Боге и какие дела делаешь, укоряя при этом всех и вся в том, что никто не открыл тебе отеческих объятий, не научил жить? Каких же человеческих объятий хочешь ты, если уже объятия Отчий приняли тебя и три таких ясных и простых обета принес ты Отцу своему — Богу: послушание, нестяжание, целомудрие.