– - Взгляд у тебя через плечо хорошо получился. И ресницами ты правильно. Только учти, хозяин дальше стоять будет, так что тебе голову поворачивать сильнее придётся. Плешь твою точно прикрыть надо - не смотрится. И не смотри через левое плечо - черта увидишь.

Ну и что со всем этим делать? Часть здешнего мира. Значит принять как данность, как своё родное, истинное, включая персонального черта на левом плече?

А пока... вот слюбимся мы с Хотенеюшкой моим... по-настоящему. Заберёт он меня к себе. И мы там с ним, с желанным моим, единственным... Вот как-нибудь по утру он к князю... да вообще - мало ли дел. А я в постельке потягиваюсь. Весь такой... разнежившийся. А тут - Юлька... со своими притязаниями... или еще какой глупостью. А я лениво так, через губу: "Эй слуги мои верные, взять дуру старую под белы рученьки да всыпать плетей в ейную корявую задницу, пока я не приду глянуть". Юльку на конюшню, на кобылу. Это скамья такая с петлями для рук и ног. К ней привязывают, а потом сверху - плёточкой. Не по кобыле -- по... по наезднице. И пока там её... вразумляют, я встаю себе, потягиваюсь сладко и иду потихонечку - пить утренний кофе. Черт - кофе здесь нет. Тогда - чай. И чая нет. Ну тогда - компот. Все равно - пока не допью - не выйду. Выхожу весь из себя такой... в халате. Солнышко светит, птички поют, слуги кланяются: чего изволите, сладко ли почивали, не надобно ли услужить как... А тут в конюшне Юлька такая... правильно выпоротая - валяется.

– - Господин мой повелитель! Не вели казнить, дозволь слово молвить. Ох, я неправа была, ох, каюсь-зарекаюсь.

Мда. А может... её конюхам отдать? По её сучной сучности и похотливости? Обе дамы кучу всяких примеров приводили из историй своих гаремов. Хоть и географически далеко, но общность целей приводит к сходству методов. Это ж где Туров, а где Персия? А - похоже.

Берут провинившуюся наложницу. Которую решили списать. И отдают конюхам. Почему всегда именно конюхам - непонятно. Неужели в округе нет нормальных мужиков других специальностей? И те эту чистенькую беленькую ухоженную пускают по кругу. Не по беговому, конечно. Хотя кое-какие элементы упряжи типа удилов, кнутов, вожжей... тоже используются.

Причём интересно: если производится порка той же наложницы, то всегда публично в присутствии всех остальных членов коллектива. А вот если "отдать конюхам" - предъявляется только результат. Через несколько дней, когда списанную девицу доведут до желаемой кондиции. Это потому что у конюхов какие-то свои конюшенные представления о благопристойности, исключающие присутствие при действе посторонних дам? Или чтоб страшнее было? Типа: "вот она была и нету. А вот раз - и появилась. Но уже после того как. Найдите десять отличий".

Нагрузка на мой выздоравливающий организм возрастала с каждым днем. Уже и времени стало не хватать. Где те деньки благостные, когда я полёживал-подрёмывал. Быть наложником боярина Хотенея Ратиборовича - большая честь, которая требует большой подготовки. И физической и умственной. Если, конечно, не на одну ночь, а хочешь серьёзно задержаться на Верху. Я хотел. И серьёзно. Но - хотели-то все. А удавалась зацепиться на Верхах немногим. Попка и мордашка -- не гарантия. Школы не хватает. Мне повезло - школили меня с утра до вечера. И я впитывал. Старался. Тем более... Имела место быть первая ссора с Хотенеем. Не ссора - так... размолвка. Просто - недопонимание.

Я уже вставал, ходил по дому. Тут служанки мои притащили кучу женских тряпок и начали примерять. И на себя, и на меня. Меня это все сильно утомило. Особенно - шутки их глупые с их комментариями и их же постоянным верчением перед зеркалом. Фатима притащила из каких-то боярыньских закромов настоящее зеркало. В пол-роста человеческого. Здоровенный бронзовый поднос в деревянной раме, кое-как отшлифованный. Стеклянных зеркал здесь нет, или она не знает. Чурка нерусская. А в этом... я себя толком и разглядеть не могу. Велел им сперва надраить зеркало. Кобенятся.

– - Тебе на себя смотреть не надобно. Мы на тебя смотрим.

Дуры. А сами крутятся, хихикают. Мне самому подойти глянуть невозможно. Я тут такую шаль миленькую приглядел. Такая прелестная вещица -- тонкая вязка козьего пуха. К щёчке только приложишь, а она такая мягкая, ласковая. И цвет -- чёрный. Мне чёрный цвет очень даже идет. Так оттеняет... хорошо. Я в чёрном такой... загадочный. Только тощий. Здесь тощих не любят, больными считают. Поправиться мне немножко надо.

Вот я эту шаль на плечи набросил, хотел на себя в зеркале посмотреть. А они толкаются, шаль отобрали.

– - Это тебе не надобно, ты все равно носить не умеешь, и не сезон для таких вещей, и тебе не к лицу.

А сами-то, что одна, что другая, шаль мою и на плечи, и на голову, и так концы перекинут и эдак. А мне и разок на себя посмотреть не дают. Все зеркало заняли и кривляются. Уродины.

Вообщем, был я порядком раздражён. Все тряпки-шмотки с себя снял, пусть подавятся, пусть хоть запримеряются. Одну длинную рубаху оставил, ну и платочек на голове и, естественно, ошейник на шее. А тут Юлька куда-то из дому выскакивала. Когда входная дверь стукнула, я и не повернулся сразу. А когда повернулся... Хотеней! Здесь, у меня... Идет по дому моему - смотрит да посмеивается. Уж и не знаю что на меня нашло... Всегда он мне был как солнце ясное. Весь - "светло". Только зажмурься и лицо подставь. А тут он мне как-то... Не глянулся. Сапоги грязные, комья летят. Только сегодня служанку звали - полы скоблить. Они у нас некрашеные, чистое дерево до янтарного блеска выдраено, вычищено. Мы в избе в носочках ходим... А тут он. Я из-за него должен лицо своё от всякого человека прятать, вот полдня, пока девка тут намывала, чуть не под одеялом с головой. А он идет, следит по чистому. И сам какой-то..., в бородке вон крошки остались. И пахнет от него... конём и навозом. Сыростью. И сильно - хмельным. А я хмельного здешнего... Терпеть можно. Но лучше не надо. А уж запах этот в моем-то чистом, мытом, благоухоженном... доме. Ну, совсем не радует. А он лыбится так... как-то глуповато-нагло. Мужики, когда выпьют, обычно и наглеют, и глупеют одновременно. Это я по себе, по прошлой жизни знаю. Но то я, а то он, Хотеней Ратиборович. Вытаскивает он из-за пазухи какую-то мятую тряпку и на столе разворачивает:

– - Вот, целочка моя серебряная, тебе подарочек мой за первость, серьги золотые.

Ну сколько же можно меня этим идиотским названием называть! Не серебряный я и вообще... И зачем мне серьги, перед кем хвастаться, если мне только с головы до ног замотанным ходить. И вставить их мне некуда - дырок в ушах у меня нет. И вообще - как это уродство можно на себя надеть. Вот придумал такое. Эти мужчины всегда такие... неуместные подарки дарят. По цвету к глазам не подходит, и носить не с чем. Разве вот с той шалью прикинуть... Да ну его. Не подарок, а глупости одни, даже и смотреть не хочу...