Так или иначе, но Штука была создана. Возможно, это произошло в одном из вольных городов Центральной Европы. Как этот артефакт оказался в Москве? Можно предполагать многое. Например – реальная угроза со стороны инквизиции с одной стороны, и более мягкая позиция московских князей по отношению ко всяким богопротивным чудачествам – с другой. А может – это всего лишь копия еще более древнего оригинала.

Это также не имеет особого значения. Главное, чтобы Штука работала, и работала непрерывно.

Именно она создает то невидимое… назовем его полем, что приводит в действие все Накопители, метрономы ловцов, точечники и прочие штуковины, дающие Клану его тайную власть.

История умалчивает о том, что было раньше – Штука или Клан, как слабаки собрались вокруг мистической Штуки, как все начиналось. Но этот вопрос сродни тому, что касается первородства яйца и курицы. За сотни лет произошло столько событий, столько бед потрясали Клан! Столько ломтей было отхвачено от общего пирога, что остается только удивляться: как до сих пор живет эта кучка хиляков, да еще и умудряется дергать за свои тоненькие ниточки, подправляя ход истории, придерживая Великих в извечной тяге к самоуничтожению…

Просто Штука работала – и мир становился чуточку мягче, чуточку добрее. И это огромное счастье, что таинственная машина действует и сейчас…

Подозреваю, что Затворник получил свое прозвище по аналогии с легендарным Послушником. Только себе он поставил совсем другую цель: разгадать, наконец, тайну Штуки. Много лет назад он был поставлен перед выбором: обменять собственную свободу на шанс прикоснуться к величайшей тайне. Клану был нужен ученый, способный поддерживать работу Штуки, ее хранитель и защитник. Среди слабаков не было и нет достаточно светлых умов – иначе они не были бы слабаками. Так уж повелось с самого начала: умный и сильный анимал допускался в святая-святых, в Сердце Клана и… сажался на цепь. Это действительно сродни монашескому обету.

Клан уважал и боялся своего цепного анимала – как все слабаки боятся сильных. Но обычно в выборе не ошибались: интерес к столь потрясающей тайне для настоящего ученого куда сильнее банальной свободы.

Такова история цепного Затворника и предмета его научных вожделений, бесконечного романа с тайной, не желающей взаимности…

Мы сидели за длинным столом, я опасливо косился в сторону Штуки, а Затворник продолжал свой тихий рассказ.

Он, несомненно, романтик, этот странный человек, отказавшийся от солнечного света ради великой цели. Это не та романтика, которой сыплют кино и телесериалы. Это позабытая уже романтика мечты, романтика научного поиска – того, с чего, наверное и началась когда-то история Клана. Сейчас все светлое, как ни странно, сосредоточено в этом подземелье. Ведь Клан как таковой не интересует ничего, кроме выживания, им движут совсем другие силы: страх и желание выжить. Впрочем, именно ради выживания слабых и трудился Послушник, а сейчас – работает Затворник…

– Но как же вы изучаете эту… Штуку? – решился я задать вопрос. – Где ваши приборы, инструменты? Я думаю, Клану доступна вся мощь, э-э, современной науки. Ведь все это – посерьезнее атомной бомбы будет, как мне кажется…

– Мне тоже так кажется, – кивнул Затворник. – Кое-какие приборы у меня есть. Кое-что мне регулярно доставляют, что-то есть и в рюкзаке, что ты принес. Но дело как раз в том, чтобы отказаться от так называемой «мощи современной науки», понимаешь? Сотни лет назад и науки-то как таковой не было. Натурфилософия, не слишком систематизированное собрание разрозненных знаний – вот и все! И я, как раз, считаю, что именно отсутствие научных догм помогло Послушнику. Он был не ученый, он был… романтик!

– Романтик… – как эхо повторил я. Надо же, Затворник будто прочитал мои мысли.

– Именно! И я, опытный физик, остепененный, даже основавший собственную школу, вынужден отказаться от всего, чему меня учили! Если хочешь – предать анафеме!

– Я не хочу…

– Потому-то здесь нет электрического света, компьютеров и прочей ерунды, что отвлекает от чистой мысли! Я хочу научиться мыслить как он, понимаешь?

Я медленно кивнул. Все-таки, очень трудно понять человека, променявшего синее небо, солнце, ветер, на поиски истины, которые вряд ли увенчаются успехом. Ведь это пока что никому не удавалось…

– Мне другое интересно… проговорил я. – Что хотят найти здесь ваши друзья-анималы?

Завхоз толкнул меня локтем в бок. Наверное, я сказал бестактность. Но упрямо продолжил:

– Если они прознали про Штуку – зачем она им?

На лице Затворника показалась скука. Будто он вдруг потерял интерес к разговору.

– Ну, зачем людям нужно что-то, способное влиять на других? – бесцветно сказал он. – Снова деньги, снова власть. А журналисты будут прыгать вокруг, как обезьяны и наперебой спорить: «кто же все это придумал – инопланетяне или жители Атлантиды?!» Штуку продадут друг другу, заработают еще больше денег. Потом заставят ученых разобрать ее по винтикам, попытаются поставить ее производство на поток – и завалят мир дешевыми подделками. Ни чем не разберутся – и погубят величайшее творение человеческого гения. Но, скорее всего – ее разворуют по частям, растащат, даже не успев вынести на свет…

– И нам, слабакам – «крышка»! – устало добавил Матвеич. – Без Штуки и ее поля Клан не долго протянет. Ну, а следом…

Матвеич мрачно засопел. Затворник невесело усмехнулся, тоскливо глядя в темноту.

– Что – следом? – спросил я.

– Ну, а что было до Штуки? – сказал Затворник. – Мрак, хаос, право грубой силы. И все начинай заново…

В какой-то момент меня посетило сомнение. Что-то мне не очень нравилось во всей этой стройной истории…

– Погодите, – проговорил я. – То есть вы хотите сказать, что только эта странная штуковина поддерживает в человечестве человеческое?