Встретили двух старушек, чистых, опрятных, интеллигентных, что выходили из леса, сгибаясь под тяжестью двух раздутых мешков. Поинтересовались, что купили так рано, да еще в лесу, интеллигентные старушки показали содержимое мешков: битое стекло!

Собираем, объяснили они, каждый день собираем стекла, сил уже нет, что же это с людьми творится?

Омоновцы начали потихоньку звереть, вошли в лес, рассеялись цепью, вскоре отловили первых героев, что разбивали бутылки и разбрасывали на тропках, бросали осколки в озеро, по кустам, дорожкам.

Немногие горожане, что рисковали прогуливаться по лесу, собрались вокруг задержанных, орали на вандалов, требовали сурового наказания. Командир отряда сказал мрачно:

– На этот раз наказание будет. Отряд, товсь!

Не верили ни задержанные, ни сами горожане, однако автоматы плюнули стальным огнем, задержанные превратились в трупы. Командир сообщил по рации о случившемся, просил прислать труповозку. Нет, не для людей, для перевозки падали.

– Так как, – спросил Волуев, – это уже, по-моему, чересчур?

Я стиснул челюсти, даже замедлил шаг, выдавил с усилием:

– Да, но… не надо останавливать. Скоро устаканится. Пусть выплеснутся эмоции. Да и шок будет настолько силен, что и в лесу перестанут, как перестали пачкать в лифтах, как боятся разрисовывать стены, бить стекла в телефонных будках!

Волуев в сомнении покачивал головой, но смолчал, впереди в приемной слышится быстрый возбужденный голос Вертинского, торопливый, просто захлебывающийся от желания поделиться знаниями с тупыми туземцами. Волуев прислушался, подмигнул мне, ухмыляясь весьма злорадно. Вертинский узнал о возможностях лечебного голодания, проверил на себе, пришел в восторг, теперь голодает уже второй раз и, как всякий неофит, всех старается приобщить к прелестям очистки, сброса лишнего веса, балласта,

Волуев приоткрыл дверь, отступил, пропуская меня. Мы вышли и остановились за спиной Вертинского, тот тараторил, как черт стучит по коробке, жестикулировал, глаза восторженные, слова вылетают разгоряченные, стараясь обогнать друг друга:

– Да вы поймите! Я сбросил десять кило, а это… представьте себе, что несете в руке сумки с десятью кило мяса!.. Ну как? Тяжело?.. А это не просто десять кило, которые надо носить! Постоянно носить!.. Это десять кило дурного мяса, абсолютно лишнего мяса, которое надо обслуживать!.. Снабжать кислородом, витаминами… э-э… кровью, наконец!

На нас посматривали, только Вертинский не догадывался, что слушателей прибавилось, Волуев отодвигался от меня, влезая в поле зрения, проговорил очень серьезно и торжественно:

– Углеводами, дорогой Иван Данилович! Про углеводы забыли.

Вертинский, не заметив иронии, сказал с жаром:

– Вот-вот, углеводами и всякими там аминокислотами!.. Спасибо, Антон Гаспарович. Попросту говоря, жрать для того, чтобы кормить это дурное и совершенно лишнее мясо, из-за которого и так хожу с одышкой, по лестнице уже ни-ни, жду лифта…

Волуев посмотрел на меня через его плечо, вкрадчиво забросил:

– Вы забыли про очищение организма.

Вертинский взглянул на него с благодарностью:

– Вы правы, дорогой Антон Гаспарович, как вы правы, хоть и фашист унутри! А то я, когда волнуюсь, о самом важном забываю. Главная же польза голодания даже не в потере веса. В чем, спросите вы? Ну спросите же!

– В чем? – спросил Волуев любезно.

– А в том, – сказал Вертинский торжествующе, – что организм очищается от шлаков. От скверны, от накопившихся гадостей. При таком умышленном голодании в организме рассасываются спайки, излечиваются даже застарелые болезни!

Он горячился, размахивал руками, бледное лицо окрасилось слабым румянцем. За последние два месяца выглядеть он в самом деле стал не только изящнее, что нам с его изящества, но и помолодел, поздоровел, двигается быстрее, энергичнее, а главное, пашет, как вол, как два молодых вола.

Я наконец поинтересовался коварно:

– Иван Данилович, а чего ж вы так против очистки нашего общества? Ведь это тоже организм. И после очистки заживет лучше, станет здоровее.

Вертинский резко обернулся, подпрыгнул, словно я над самым ухом сказал громко «Гав!», поперхнулся, сказал совсем жалким голосом:

– Ну что вы так подкрадываетесь? Я ж так заикой стану! Я не против оздоровления, Бравлин… Я против оздоровления варварскими методами.

– А как будто вам не говорили, – сказал я вкрадчиво, – что вы поступаете варварски по отношению к организму? Нет чтобы сесть на диету и цивилизованно худеть по сто грамм в месяц! Признайтесь, говорили? И родня, и друзья, и даже медики?

Вертинский насупился, но на него смотрели со всех сторон, он пробурчал:

– Ну, знаете ли… Не все ваши аналогии так и аналогичны. Так вообще черт-те до чего можно доаналогизироваться! Мой организм – это мой организм, что хочу, то и вытворяю! А общество – это совокупление… совокупность других организмов. Чужих. Я не имею права ими вот так, как своим.