— Разрешите представиться — Жак Дартуа, пассажир второго класса.

Смит устало посмотрел на меня. Разве это нормально — быть таким усталым, едва встав с постели? Он или нездоров, или провел бурную ночь с женщиной. В том и другом случае на него нельзя положиться. Что-то было не так с его лицом, как если бы рот был на месте носа и глаза на месте ушей. Но нет — просто Смит плакал горючими слезами.

— Что-то случилось, капитан?

Он не отвечал. Стоял неподвижно, смотрел на меня и плакал.

— Могу ли я что-то сделать для вас?

Он вынул из кармана брюк большой розовый носовой платок и шумно высморкался. Желтый день поднимался над морем, спокойным, как озеро. Смит протянул ко мне трясущуюся руку. Болезнь Паркинсона? Он коснулся моего плеча:

— Как вас зовут?

Я это уже говорил, но он забыл.

— Жак Дартуа.

— Из Парижа?

— Из Шарантон-ле-Пон.

— Это где приют для умалишенных?

— Совершенно верно, мсье.

Может быть, он там был? Я начал беспокоиться, особенно когда после короткой передышки Смит снова заплакал. Слезы текли уже не так бурно, но он не мог с ними справиться.

— Что вы делаете на «Титанике», мсье Дартуа?

— Я направляюсь в Нью-Йорк.

Он улыбнулся мне так грустно, что в моей памяти эта улыбка осталась серой. Он не снимал руку с моего плеча, и у меня было впечатление, что я даю клятву перед шефом скаутов. Он снова высморкался, вытер свободной рукой глаза.

— Без сомнения, вы себя спрашиваете, почему я плачу, мсье Дартуа.

— Да, капитан.

— Капитан… еще на несколько дней. В ближайшую среду я буду капитаном только для самого себя, старое, кое-как залатанное корыто, которое отправят ржаветь в сухой док, в Дорсет. После жизни, которую я вел, — в Дорсет… «Титаника» — мой последний корабль. Подарок компании. Дабы я видел, что теряю, дабы почувствовал… и я чувствую. Они добились своего. Да, мсье Дартуа, вы можете кое-что сделать для меня.

— С удовольствием.

— Пустите мне пулю в лоб.

Мое сердце оборвалось, упало в живот и пролетело к анусу резкой коликой. Я вдруг понял, что капитан Смит спятил и что жизнь всех, кто плывет на «Титанике», в смертельной опасности.

— У меня нет оружия, капитан.

— У меня есть, в моей каюте. Следуйте за мной.

Я оставался неподвижным.

— За мной, юнга!

— Я не думаю, что это возможно, капитан.

Тогда Смит фальшиво засмеялся и убрал руку с моего плеча.

— Я пошутил, Дартуа.

— Вы меня успокоили, мсье.

— Ни слова об этой маленькой шутке другим пассажирам. Они не поймут моего юмора и могут встревожиться.

— Вы можете рассчитывать на меня.

— Я вас благодарю, мсье… мсье как?

— Дартуа.

Похоже, у Смита не только с нервами, но и с памятью было не в порядке. Он начал подниматься на мостик — и тело его снова содрогнулось от рыданий. Горе придавило его. Какой-то миг я думал, что он присядет на лестнице, чтобы успокоиться, но он, казалось, собрал все силы, какие у него оставались, выпрямился и тяжелым шагом поднялся на капитанский мостик, будто на эшафот.

Филемон Мерль спал на своей постели полностью одетый. Спал бесшумно, даже дыхания не было слышно, хотя после ужина я был уверен, что он оглушительно храпит. Без сомнения, тут сказывалась его профессиональная привычка быть незаметным. На нем были толстые детского фасона туфли, какие носят люди, которым приходится много ходить, и я осторожно снял их с него. За время плавания этому суждено было превратиться в ритуал, как и нашему с ним обыкновению садиться за обедом так близко друг к другу, что другие пассажиры, подумав, что они нас беспокоят, в конце концов покинули наш стол.

Я вернулся на прогулочный мостик. В этот час там были только родители с детьми, объединенные своей меланхолической и скучающей нежностью. Появилась Мэдлин Астор. Я хорошо знал, что это — утренняя женщина. Утро от Бога, а ночь — от лукавого. Я люблю жить утром; после десяти часов вечера нужно спать или читать, чтобы изгнать из мыслей ночь. Все дурное творится по ночам, а все хорошее — утром. Утро освобождает нас от ночи. Именно на рассвете убегают от преступления, которое мы замышляли или которое замышлялось против нас. Я решил отправить радиограмму родителям, чтобы пройти мимо Мэдлин Астор. Я пересек тонкую, невидимую, но всеми безошибочно ощущаемую черту, которая отделяет людей зажиточных от людей привилегированных. Я принадлежал к счастливым, а Мэдлин — к очень счастливым. Я был — имя прилагательное, она — существительное. Моя жизнь была буднями, а ее — праздником. И даже когда я подошел так близко, что ощутил аромат ее духов, она, разумеется, не обратила на меня внимания. Это безразличие было ее достойно, и я пил его, как воду из родника.