– Еще как смотрит, – вдруг подает голос Габриель.

В недоумении оборачиваюсь к нему, но взгляд его голубых глаз уже направлен не на меня, а куда-то в сторону.

Один из поваров открывает дверь и выплескивает на улицу кастрюлю воды – раковину заняла старшая повариха. Она что-то бормочет себе под нос. Порыв холодного ветра отбрасывает с моего лица волосы, перед глазами вспыхивает синь неба и зелень травы. Здесь нет никаких замков, нет магнитных карточек. Вот почему женам не разрешается покидать свой этаж: не весь особняк превращен в тюрьму.

– Ты бываешь на улице? – спрашиваю я Габриеля вполголоса.

На его лице появляется грустная улыбка.

– Только когда работаю в саду или помогаю разгружать машины с провизией. Ничего интересного.

– А что там?

– Бескрайние просторы, – отвечает он с коротким смешком. – Сады. Поле для гольфа. Может, еще что-нибудь. Я никогда не руководил садовыми работами, так что точно не знаю. Сам не видел, где это все заканчивается.

– Ничего, кроме кучи неприятностей, тебя там не ждет, блондиночка, – вмешивается старшая повариха. – Отправляйся-ка наверх, к себе в спаленку. Там тебе самое место. Будешь нежиться на атласных простынках и красить себе коготки. Ну-ка, пошевеливайся! Пока нам тут всем за тебя не попало.

– Пойдем, – говорит Габриель. – Я отведу тебя наверх.

Вернувшись к себе на этаж, обнаруживаю, что дверь в комнату Роуз заперта, все слуги разошлись. В коридоре сидит Сесилия. Она совсем одна. Между ее пальцами натянута пряжа. Она тихонько напевает, играя в какую-то незнакомую мне игру. Но стоит мне выйти из лифта, она замолкает. Все время, пока я иду по коридору в свою комнату, она не спускает с меня глаз.

– Чем ты с ним занималась? – спрашивает она, как только уходит Габриель.

Она не замечает бумажный пакетик с леденцами, и я быстро прячу его в тумбочку. Туда же отправляется листок плюща, который я заложила между страницами любовного романа. Его я позаимствовала из библиотеки. Там столько книг, что вряд ли кто-нибудь заметит пропажу одной из них.

Я оборачиваюсь как раз в ту секунду, когда в дверном проеме в ожидании ответа появляется Сесилия. Мы теперь сестры. Не знаю, как строятся подобные отношения в других местах, но я сомневаюсь, что могу ей довериться. Еще мне не особенно нравится ее требовательный тон, еле сдерживаемое нетерпение и постоянные расспросы.

– Ничем я с ним не занималась, – отвечаю я и сажусь на кровать.

Она выразительно приподнимает брови, наверное, ожидая, что я приглашу ее составить мне компанию. Сестрам нельзя входить друг к другу в комнату без разрешения. Это правило дарит мне редкую возможность побыть одной, и я не собираюсь от нее отказываться.

Но вот запретить ей болтать я не могу.

– Леди Роуз умерла, – продолжает она, – и Линден может прийти к нам в любое время.

– Где он? – спрашиваю я, не сумев побороть любопытство.

Сесилия с недовольным видом рассматривает свои оплетенные нитями пальцы. Непонятно, что именно ее удручает: то, что она видит, или сложившаяся ситуация в целом.

– Ах, он в ее комнате. Один. Всех выгнал. Я стучала, но он не выходит.

Подхожу к своему туалетному столику и начинаю расчесывать волосы. Делаю вид, что крайне занята: не хочу продолжать этот разговор, но, кроме как рассматривать стены, заняться мне в этой комнате решительно нечем. Сесилия задерживается в дверном проеме; она слегка крутится на месте, и низ юбки колышется в такт ее движениям.

– Я не скажу нашему мужу, что ты куда-то ходила с этим служителем, – говорит она. – Могла бы рассказать, но не буду.

Произнеся это, она отрывается от проема и уходит. За ней вьется хвостик ярко-красной пряжи.

В ту ночь ко мне в спальню приходит Линден.

– Рейн? – тихо окликает он, словно тень, заглянув в мою комнату.

Поздно. Уже несколько часов я лежу в темноте. Я еще вечером знала, что впереди долгая и тяжелая ночь. Роуз больше нет, а я все прислушиваюсь: вот-вот раздастся ее голос в другом конце коридора, отчитывающий слугу или зовущий меня прийти и расчесать ей волосы, а может, поговорить с ней о мире за стенами этого дома. Тишина сводит меня с ума. Должно быть, я потому и пускаю Линдена в свою постель вместо того, чтобы притвориться спящей или отказать ему.

Он закрывает дверь и забирается ко мне под одеяло. Устроившись рядом, он касается моего лица прохладными тонкими пальцами. Притянув меня ближе для первого в моей жизни поцелуя, Линден вдруг не выдерживает: с его дрожащих губ срывается всхлип. Щеку опаляет жар его кожи, его горячее дыхание. Я слышу имя его покойной жены, произнесенное испуганным, сдавленным голосом. Он зарывается лицом в мое плечо, его сотрясают рыдания.

Я знаю, что такое горе. После смерти родителей я нередко проводила ночи напролет в слезах. Так что на этот раз я не оказываю ему никакого сопротивления: позволяю найти пристанище в моей постели, разрешаю обнять себя, пока не пройдут самые тягостные мгновения.