Так же с трудом далась и защита, когда начал свою не менее стремительную атаку воевода. Вихорко был не менее быстр, чем противник, легок и в ногах, и в руках, и корпусом при этом помогал каждому удару, умело вкладывая в него не только движение руки и металла, удлиняющего руку, но и вес тела. Да и удары он наносил с разных сторон под разными углами, удары быстрые, коварные, среди которых большинство были отвлекающими, заставляющими юного конунга занять неудобную позицию и раскрыться для главного удара. Но Ансгар, несмотря на непонятное сопротивление своего меча, а иначе свое положение он рассматривать не мог, бой читать умел и свою позицию держал правильно, хотя и с большим трудом. Если и отступал, то только в ту сторону, в которую отступать следовало, и не давал Вихорко возможности для решающей атаки. Однако воевода этим смущался, кажется, совсем мало, и его клинок чертил в воздухе сложную хитрую паутину обманных движений, снова и снова заставляя Ансгара ломать голову и принимать решения не разумом, потому что разумом невозможно действовать с такой скоростью, но только инстинктом и отработанными движениями. Вот когда сгодились уроки отца и ярла Фраварада, каждый из которых имел собственную, непохожую школу фехтования, и каждый передал лучшее сыну и племяннику. Школа Кьотви была силовой и атакующей, требующей безостановочной все сметающей атаки, а частично греческая школа Фраварада была контратакующей, учила защищаться и выжидать, когда соперник ошибется и даже активно вызывать его на ошибки, заставлять их совершать и после этого атаковать самому. И Ансгар умел чередовать одни навыки с другими, совмещая лучшее из разных уроков. Он даже попытался использовать качества харлужного клинка, позволяющего наносить колющие удары, которые не входили ни в одну из современных бойцам систем мечного боя, что могло бы застать непривычного к такому противника врасплох. Но оказалось, что Вихорко и к такому готов, и даже сам готов те же качества клинка использовать, проверяя защиту юного урманина.

Устав обороняться, Ансгар снова атаковал сам, точно так же обманными ударами и маневрами заставляя воеводу раскрыться, но чувствовал, что он слишком медлителен для такого проворного противника и не понимал причины своей медлительности, вообще-то ему совсем не свойственной. Вроде бы все правильно делает, вроде бы видит каждый свой естественный совершаемый шаг, и заранее просчитывает шаг следующий, и логичный контршаг противника тоже понимает, но каждый раз юный конунг чуть-чуть опаздывал, давая возможность воеводе снова переходить от обороны к атаке. И только природная молодая сила позволяла Ансгару сдерживать напор воеводы и не пропускать удар.

Но скоро руки устали, и сдерживать быстрые атаки стало совсем трудно.

Ансгар отступил на два шага и посмотрел на кузнеца.

– Не понимаю… Это словно бы другой меч… Он не меня слушается, он мне словно бы умышленно мешает…

– Даже так?.. – улыбнулся воевода, считая, что юный конунг ищет оправдательную причину своей медлительности.

– Так! – рассердился Ансгар и хотел было снова шагнуть к воеводе.

– Не смейся, воевода, не смейся, – сказал вдруг кузнец, сам шагнув вперед и разделяя бойцов поднятыми перед собой и согнутыми в локтях руками. – Наш юный конунг говорит правду, хотя я не думал, что это будет выглядеть так в пробном бою, когда у вас нет злости друг на друга.

– Что будет выглядеть? – спросил Ансгар.

– О чем ты? – спросил и Вихорко.

– О рукоятке меча и о том, что произошло сегодня утром на болоте.

Вперед шагнул и дварф Хаствит и усердно закивал, усиливая свое кивание мычанием.

– Вот и гном это же подтверждает, – сказал кузнец.

– При чем здесь болото? – воевода начал сердиться, чувствуя, что какая-то скрытая причина сводит на «нет» его очевидное преимущество и тем самым пытается отнять у него славу лучшего мечника.

Кроме того, Вихорко вообще не любил положения, которые он не понимает, и боялся выглядеть глупым в какой-то сложной ситуации.

Ансгар молча и тоже с некоторым напряжением ждал объяснения. Он уже догадался, что дело здесь вовсе не в его руке, потерявшей быстроту, но в чем, что мешало ему в действительности, самостоятельно понять не мог.

– На болоте шишимора Ксюня хотела забрать из рукоятки меча заговоренный Огненной Собакой талисман, сердцем которого стали Волосы Мары… – напомнил кузнец.

– Было такое, – подтвердил конунг.

– Ну и что? – спросил воевода, не понимая.

– Волосы Мары… Волосы славянской богини смерти… Пока эти Волосы прочно впаяны в рукоятку, меч не может принести вреда славянам… Талисман лишает Мару ее добычи и сберегает жизни славян. Прости, Ансгар Разящий, что я не сообщил тебе об этом раньше. Но я умышленно вставил Волосы в рукоятку, чтобы ты не принес вреда моему народу, как многие твои соотечественники. Если ты разобьешь рукоятку, чтобы убрать талисман, расколется на много частей и сам клинок. В талисмане его жизнь, сила, гибкость и быстрота и в то же время жизнь многих славян.

– То есть ты, Далята, хочешь сказать, что меч Ансгара… – начал воевода.

– Меч Кьотви… – поправил Ансгар.

– Пусть так. Меч Кьотви не мог поразить меня и даже помогал мне?

– Наверное, это так. По крайней мере я увидел ситуацию именно такой, – согласился Далята. – Талисман с волосом Мары не позволит принести смерть славянину. В дополнение Огненная Собака заговорила этот талисман. И он защищает тебя, воеводу городища Огненной Собаки.

Воевода вместо того, чтобы рассердиться за то, что из него сделали скомороха, вдруг широко улыбнулся, хохотнул и протянул юному конунгу руку.

– В этом случае я не могу не признать, что ты прекрасный мечник. Даже с таким мечом ты противостоял мне вполне достойно. А если бы меч Кьотви полностью тебе подчинялся, мне пришлось бы, наверное, нелегко. Но я честно скажу, сам дрался в половину сил. И надеюсь, что нам с тобой не придется встретиться на боле брани, когда у тебя будет в руках другое оружие… Иначе я, к своему сожалению, убью тебя. Потому что ты возьмешь в руки другой меч только тогда, когда отправишься походом в наши земли. И это сделает нас непримиримыми врагами. А мне не хотелось бы терять веру в людей.