Шрифт:
– Защити нас, Богородица!
– Уверена ль ты, сестра, что похитили?
– Разве могу я ошибиться в этом? Чую я – нет ее более. Уносили образ с ней внутри, а вернули – пустым…
– И кому же могла она понадобиться, сестра?
– Мало ли нынче охочих до добра чужого!
– А может, и хорошо, что взяли Омофор-то? Все ж туркам не достанется. А что помогать он не стал нам – так на то воля высшая.
– И что же, брат Георгий? Полагаешь ты, что это вышняя воля?
– А как же иначе, возлюбленная сестра! И то, что враги стоят у ворот, – это тоже она, родимая. Видать, провинились мы в чем-то, сильно провинились… Скоро, ох скоро обрушится на нас буря. Я-то и сам ночью глаз не сомкнул, прислушивался к шуму из-за стен.
– Да-да, сестра! Слышал я, сегодня поутру базилевс с воинами своими сделал вылазку, и много турок полегло под стенами – да только их все равно что песка на берегу морском.
– Ох, брат Иоанн, ромеев тоже когда-то много было – да только куда подевались все? Спокойно ли на Триумфальной дороге, брат Андрей?
– И днем, и ночью ходят по ней латники туда-сюда, гремят оружием. Не спасет нас на сей раз чудо, как спасало когда-то. Об этом печалюсь.
– А у тебя что, сестра Ирина?
– В Акрополисе тихо. Слишком тихо…
– Так что же все-таки делать нам, сестра?
– Что делать? Что всегда. Стоять!
Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей Святой…
Молился нынче в Храме, стоя на коленях, без малого весь Город. Растаял белесый туман, обнажив правду горькую. В последний раз Мехмед потребовал сдачи Константинополя и посулил свободный выход из Города всем жителям. Базилевс же предложил ему выплатить дань боле обычного – а платил он ни много ни мало триста тысяч серебряных монет в год! – только чтобы оставить Город под скипетром базилевсовым. «Отдать же Град невозможно ни мне, ни кому другому из живущих в нем. Духом единым все умрем по воле своей и не пощадим живота своего», – таков был ответ императора Константина. Передан он был султану через Фому Катоволиноса. С тем оный Катоволинос от базилевса своего и отложился. А уж как рвал и метал султан – так и не передать словами. Казнил он немало своих сподручных – за то, что проспали вылазки ромеев на море и на суше, – и поклялся, что по обычаям ислама отдан будет Город на три дня на поток и разграбление. Скоро, скоро обрушится гнев султанский на Град Великий!
В этот день многие друзья и недруги, православные и латиняне, старики и отроки, динаты и простые люди, севастократоры и стратопедархи малодушно молили Константина, дабы оставил он Город – для того якобы, чтобы вдали от опасности собирать войско, что однажды очистит Град Великий от нехристей поганых, которых намеревались они впустить. Но тверд был император, высоко держал он главу свою: «Немало героев, великих и славных, за отечество свое жизнь отдали. Мне ли не сделать этого? Нет, государи мои, если суждено мне погибнуть – погибну здесь с вами». Не было больше уныния и нерешительности. Прошло время страха. Наступило время стойкости.
Во всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душою и твердым убеждением, что на все Твоя Святая воля…
Едва рассеялся туман, полетели в сторону Города ядра, несущие смерть и разрушение. Супротив укреплений Феодосиевой и Ираклиевой стен стояли четырнадцать батарей, а недалеко от шатра султанского поставил мастер Урбан свою бомбарду длиной в сорок пядей, с жерлом в девять пядей и толщиной железа – в целую пядь [83] . Могла она стрелять всего пять раз в день – но какие это были выстрелы! Содрогалась и стонала от них земля. Хорошо еще, что наводчики у орудий были плохи, большая часть ядер не долетала до стен, а те, что долетали, падали не туда, куда направляли их. Повелел султан придвинуть батареи ближе к Городу – но напрасно, ибо погибали орудия из-за подкопов да вылазок ромеев. Повелел султан засыпать побольше пороха – да только начали рваться пушки, полетели осколки в шатер султанский, чуть самого не покалечили. Тогда повелел султан поставить пушки на галеры и стрелять по Городу со стороны Золотого Рога, там, где стены были тоньше и ниже. Но взволновалось море, полетели ядра мимо целей, орудия же сорвало и бросило в волны.
83
Пядь– 17–20 см.
Тяжелые времена настали для защитников Города. Рушили ядра стены и башни, немало там людей голову сложило. От ударов своих же орудий турок гибло больше, много больше, но что им сей урон? Слишком мало осталось защитников у Города, все вышли на стены – не только воины, но и старики, и жены, и даже отроки. Все, кто мог держать оружие в руках. И стоило туркам пойти на приступ, как встречали их пули, стрелы, камни и огонь греческий. Заговорила пушка Урбана – и посыпались камни со стен, но выстояли стены. Летело раскаленное железо в Город, и всякое ядро не падало на землю, но находило себе жертву – церковь, дом или плоть живую. И хотя сыпалась с неба смерть, как град стальной, никто не покинул постов своих, никто не побежал, только крепче сжимали оружие защитники Города.
Остался инок Димитрий один в опустевшем Храме. Все братья, кто мог на ногах стоять, ушли на стены – а и было там нынче не по-весеннему жарко. Сюда же не долетали ядра, посему и остались здесь только пара немощных старцев, женщины да калеки. Но звук… Звук падающих ядер терзал слух, и вздрагивали все, когда говорила пушка Урбана.
– Сестра София! Сестра! – позвал Димитрий ту, которой обязан был надеждой. – Сестра, вышли все сроки. Что делать мне далее? Как сохранить святыню, как спрятать ее от нечистых? Ведь найдут ее турки. А ежели не найдут, так просто убьют меня да бросят в яму – калека им без надобности, меня и на рынке не продашь, никто не позарится. Или сгорю на пожаре. Погибнет Омофор, истлеет в огне, вымокнет в грязи да в крови. Как уберечь его от напастей сих?