Если Великая империя османов – это мост, то новые воины – столбы, на коих стоит он; если дом – то камни, на которых держится он; если же уподобить Великую империю османов бурному морю, то новые воины – это волны, разбивающие берег и несущие воду на равнину. Более всех любимы они султаном, да продлятся бесконечно дни его! Всегда стоят они в битве подле него, прикрывая от стрел и копий неверных, за то зовет он их своими милыми овечками и щедро одаривает золотом и дарами ценными. Ничего не жаль падишаху для овечек своих. Крепко помнят они об этом и никогда не отступают. Ибо есть у них еще одна заповедь – наиглавнейшая, но в Канун не вошедшая. Новые воины не боятся смерти, попирают они ее стопами своими – посему и бежит от них грязная старуха куда глаза глядят. Не родился еще тот, кто мог бы сказать, что одолел янычар. Да и тот не родился, кто видел бы спину их. Не возвращались они никогда с поля брани без победы. Единожды только, в страшной битве под Ангорой [175] , растоптал их посланец шайтана, Черный Тимур, закованными в железо боевыми слонами. Тогда все новые воины пали, не будучи побежденными. Но не было больше Железного Хромца, а Ворону [176] до него было как до звезды небесной.

И ныне семнадцатая орта не просто так прохлаждалась в поросших густыми лесами босанских горах. Затеял Великий Султан большой поход против неверных, стягивал воинов своих со всех сторон к крепости Београд, где засели поганые маджары и рацы [177] , направившие мечи свои в спину султану, невзирая на всю его доброту к этим недостойным. И командовал ими Джирджис [178] , подлый изменник, да покарает Всемогущий творец неба и земли весь род его до скончания времен! Скоро, ох скоро поднимутся железные волны воинства османского, ударят в стены крепостные – и рухнут те. Скоро, ох скоро недосчитаются многие гяуры голов своих, не поможет им собирающий воинство свое в Будуне [179] Гуниад, надорвется поди.

Недолго ждать осталось славного дня сего, а покамест орта Урхан-аги шла в деревню Медже, которую местные гяуры называли Радачевичи, и слово это непроизносимо было для османов. Надлежало орте разбить в оной деревне шатры свои и дожидаться здесь других воинов Богохранимой империи, которые спешили с других концов аялета [180] . Ярким было солнце, высокими горы, стекали с них реки и росли деревья и цветы такой красоты, как в райском саду. Не было ничего удивительного в том, что гяуры зубами держались за землю эту – разве кто-то отказывается от рая по воле своей? Но рай один, а страждущих поселиться в нем – как звезд на небе, не разойтись им с миром. Посему остаться в райском саду надлежит тем, кто сильнее и храбрее, чья вера крепче, и грядущее сражение да укажет достойных! Много тех, кто бьет себя в грудь – но железо справедливо, оно не ошибается в выборе сильнейшего.

На подходах к деревне открылась орте дивная картина: дорога шла по краю глубокого, подобного чаше ущелья, на дне которого плескалось озеро – большое, как залив в море, и чистое, как девственница. И в нем, как в зеркале, отражалась гора, вершина которой увенчана была острыми черными скалами странного вида.

– Гляньте, это зубы! Зубы шайтана! – раздались голоса.

И впрямь походили эти скалы на обгорелые зубы джинна. И сказал тогда чорбаши [181] Якуб:

– Местные рацы называют их Чертов город. Вроде как живут там злые джинны, которые нападают на путников и сбрасывают их с тропы на скалы.

– И ты, стало быть, боишься этих джиннов?

Расхохотался Якуб, ажно живот его заходил ходуном:

– Джиннам впору бояться нас, ага!

– Не знаю, боятся ли нас джинны, – ответствовал Урхан-ага, – но вот ежели на тропах этих обрушат они свои камни, целая армия не пройдет, застрянет.

Веселы были воины. Шли они по чужой земле так, будто была она своей. Вошла дорога в узкую седловину, склоны которой густо поросли деревьями диковинного вида. Местные называли их оморикой [182] , было древо то высоким, едва не небо подпирало, и узким, как игла, да к тому ж еще и колючим. Такие деревья видел Урхан-ага только в этих краях. И сгодились бы они по высоте и крепости своей не только на султанские галеры, но даже и на огромные мачты кораблей рыцарей италийских, что видал он в Золотом Роге, когда брали они Истанбул.

Пока предавался орта-баши этим размышлениям, на дорогу перед конем его что-то будто выкатилось из кустов придорожных. Проделки духов гор, не иначе. Встал конь Урхан-аги на дыбы, заржал. Следом встала вся орта, но пешим это было проще – был он единственным, кто мог позволить себе сидеть в седле, ибо янычары ходят пешими, лишь орта-баши и высокие сердары ездят верхом, право это даровано им самим султаном, да распространится власть его на весь подлунный мир! И когда справился Урхан-ага с конем своим, узрел наконец, кого послал им на сей раз Всемогущий творец неба и земли.

Урхан-ага верил в приметы, ибо не без оснований полагал он, что Всемогущий всегда дает знаки рабам Своим о том, что ждет их впереди. Если дорогу воинам перебегала корова или коза – это было хорошей приметой, если кошка или собака – могло выйти и так и сяк, а вот если женщина… Баба на дороге – хуже не придумаешь. Если дорогу воинам переходит баба – жди беды и всяческих безобразий, ибо женщины – это первейшие слуги шайтана, который, как известно, любит вводить во грех сынов человеческих, через это он и расстраивает их планы, и губит их. И все бабы на свете были в том одинаковы.

Говорят, когда маджарский король Ласло [183] с войском своим, которое дал ему Папа из Рима, шел в поход на Падишаха Богохранимой империи, дорогу ему перебежала какая-то цыганка, которая вызвалась предсказать судьбу короля по руке его. И вместо того чтобы убить цыганку на месте, король выслушал ее и даже одарил маджарией [184] . И напрасно, ибо не прожил король после этого и трех дней – порезано было воинство гяурское под Варной, как мясо барана крошат в кебаб, сам же король головы недосчитался. Урхан-ага помнил ту битву, она была горячей. Не сразу удача улыбнулась янычарам, но дело неверных было заранее проиграно. В Эдирне [185] знатно отпраздновали ту победу – не поскупился султан на дары богатые, взятые у гяуров. А голову короля начинили кореньями ароматическими и таскали по улицам на копье. Поскольку же при жизни носил он редкостные шаровары: одна штанина у них была черная, а другая – красная, то все войско рядилось в такие в веселии большом, а пилаф [186] варился на улицах в огромных котлах, и любой мог подойти и взять себе столько, сколько хотел. Не довела короля до добра зловредная баба.