— Вы должны выбрать своё будущее и будущее вашего легиона, Сигизмунд, первый капитан Имперских Кулаков.

От сказанного он застыл на месте. Страх наполнил его — давно позабытый, чуждый и болезненно сильный.

— Вы должны выбрать своё место. Выполнить приказ или стоять рядом с отцом до конца.

— Конца чего? — выдавил капитан.

— Конца всего сущего.

Сигизмунд продолжал смотреть на отца, когда говорил, пытаясь понять, какое впечатление производит его речь.

— Когда она говорила, казалось, что я видел сказанное, — слова принимали в разуме вид размытых видений, подобно обрывкам сновидений или ярким кошмарам. — Я видел. Всё было реальным.

От несметного количества кораблей небо словно покрылось металлом. Огонь изливался подобно тропическому ливню. Груды бронированных тел были высотой с титанов, которые шествовали среди них. Сотни тысяч, миллионы, неисчислимые орды врагов прорывались за разрушенные стены. Крылья ангела покраснели от бликов пожаров во дворце.

— Они придут сюда, их будет так много, что они затмят солнце и не будет видно землю, а нас будет мало, отец.

— Мало или много — пусть приходят, — прорычал Дорн.

— Нас будет мало, а их, их будет слишком много, чтобы мы смогли победить. В этот момент мы узрим свою гибель.

Имперские Кулаки падали с почерневших стен, словно лился поток изломанных и окровавленных тел. Столбы дыма достигали судов в небесах. А враги всё прибывали. Корабли расстреливали своих сбитых собратьев, чтобы освободить место для высадки новых войск.

— Вы должны понять последствия, — продолжала Эуфратия. Пока она говорила, Сигизмунд увидел истину. Вселенная это бесконечная война. Империум обернулся против себя, и стало лишь вопросом времени, когда всё сведётся к единственной битве на лезвии меча.

— Так и будет, отец, — тихо произнёс первый капитан. — Наступит последний час Империума. Я увидел его, поверил и понял, что должен сделать выбор.

Новая картина предстала перед мысленным взором: его собственный труп дрейфует в пустоте, безжизненный и обледеневший на окраине звёздной системы — её название позабудут в будущем, которого он не увидит.

— Я выбрал вернуться сюда с вами, — несколько дней ушло, чтобы разобраться в себе: просеять через интуицию и взвесить аргументы. Он пытался забыть сказанное летописцем и вызванные её словами видения. Но вероятность, что всё сбудется, прочно сидела в разуме. Какой ещё исход мог быть в галактике, где Гор восстал против Империума?

— Что за иной путь? — спрашивает он.

Девушка покачала головой:

— Смерть, Сигизмунд. Смерть и гибель вдали под светом неизвестной звезды. Одинокий и позабытый.

Она ушла, оставив его в тихом коридоре.

— Именно поэтому я вернулся на Терру. Я сказал, что нужен вам здесь и это правда, — Дорн по-прежнему не смотрел на первого капитана. — Пусть приходят. Я буду стоять рядом с вами, отец.

Примарх молчал, его лицо казалось неподвижным отражением каменной статуи, что обозревала инвестиарий. Он пристально рассматривал сына, глаза казалось пронзали наступающие сумерки.

Сигизмунд не мог отвести взгляд.

“Я выбрал, я выбрал быть здесь”.

Дорн выдохнул вечерний воздух. Согнул левую руку и наблюдал, как двигаются пальцы в бронированной перчатке. Посмотрел на сына. Астартес увидел в глазах отца холод и ледяной блеск. Возникло желание пасть на колени, попробовать новыми словами смягчить сказанное ранее. Примарх открыл рот и медленно заговорил. Голос был подобен шёпоту надвигающейся бури.

— Ты предал меня, — произнёс Рогал Дорн. Первый капитан вздрогнул. Ощущение было такое, словно исчезли все рефлексы и контроль. Если примарх и заметил эффект от сказанного, то всё равно не остановился.

— Нас создали, чтобы служить. Такова наша цель, — слова эхом отразились от наклонных каменных рядов амфитеатра. Отец дрожал, как будто сдерживал внутри огромные силы. Это было самое ужасное зрелище в жизни Сигизмунда.

— Каждый примарх, каждый сын примарха существует, чтобы служить Империуму. И ни для чего больше, — Дорн сделал несколько шагов, и казалось, стал больше, чем статуи его братьев. — Наш выбор — не наш выбор, наша судьба — не наша судьба, не мы определяем её. Твоя воля — моя, а через меня — Императора. Я верил тебе, а ты растратил доверие на гордость и суеверия.