— Охотно согласен, ваше высокопревосходительство! — обрадовался Никифор Смирнов.

Свадьба прошла не слишком шумно, но с музыкой и песнями, не хуже, чем у других людей. Невесту увезли в другой конец города, к жениху, там много раз прокричали горько, и в постель молодых уложили. А утром привезли Юленьку к её дому, ссадили вместе в пожитками на дороге, а ворота дёгтем измазали. Обыватели сбежались взглянуть на позор девицы. Гайдуки разогнали толпу, чтобы не собирались около губернаторского дома — жила-то Юлия через дорогу. А когда появился у её двора жених, в пьяном виде, с матерщиной отборной, Волынский приказал взять его и наказать кошками. Схватили гайдуки иконописца, раздели, бросили на скамью, привязали и давай хлестать плетью. Волынский стоял рядом, спрашивая после каждой очередной плети:

— За что опозорил девицу, богомаз?!

— Порченой оказалась!.. — корчась от боли, выл Никифор.

— Врёшь, нетопырь, ты раньше её совратил, а теперь на посмешище выставил. Сознавайся, не то до смерти забью!

И приклеивались мокрые от крови плети к спине иконописца до тех пор, пока не оговорил он самого себя. Поклялся Никифор снова взять к себе жёнушку. И взял бы, да возмутилась родня, выходила избитого кое-как, посадила в телегу и — прочь долой из Казани. Осталась Юлия при своей мамаше и стала жить как раньше. Прошёл ещё месяц — вовсе исчезла Юленька, чтобы не показывать свою беременность на людях. Как-то ночью отвезли её гайдуки в соседнюю деревню, к помещику Писемскому, поселили к знахарке. Старуха взялась «лечить» молодую деву и добилась выкидыша. Через полгода Юлия возвратилась в город. Была девицей — стала матёрой львицей. Платье на ней французское, зелёное, до самых пят. Прошлась мимо губернаторского дома — Александру Львовну всполошила.

— Явилась, змея подколодная! — прошипела губернаторша, давно уже уверившись в том, что обрюхатил её Артемий Петрович. Но всё же были сомнения: «А может, не он?» Решила проверить. Кликнула прислугу:

— Возьми-ка, Аглая, в чулане панталоны этой развратницы, да верни ей. Посмотрим… Коли возьмёт, значит, сомнений более никаких у меня не будет.

Аглая выбежала на улицу, догнала Юленьку. Та, увидев свои портки, смекнула, в чём дело и, чтобы ещё больнее обжечь сердце губернаторши, бережно свернула их, пожав недоуменно плечами:

— А я — то всё думала, где же мои пантолончики затерялись? Спасибо, что нашли и отдали. — И уплыла павой…

На ночь Александра Львовна заперлась в другой комнате, к мужу не вышла. Волынский постучался, и, не услышав ответа, пригрозил:

— Баба с телеги — кобыле легче. Один-то, без тебя, я на край света ускачу!

С этой ночи их семейная жизнь расстроилась окончательно. Артемий Петрович не обращал внимания на жену, а она, сталкиваясь с ним нечаянно, вздёргивала брезгливо плечами и высоко вскидывала голову. Давалось ей это нелегко. Постепенно Александра Львовна начала худеть: плечи опустились и щёки обвисли, кашель появился. Волынский, напротив, стал ещё деятельнее. В будни разъезжал с гайдуками по городу и учил уму-разуму горожан: собирал недоимки, объявлял наказания за провинность, карал воров на городской площади, зачитывал громкогласно губернаторские указы. В свободные дни чуть свет отправлялся за Волгу, на охоту. Свыклась Александра Львовна с распорядком мужа, перестала вовсе обращать на него внимание. А у него вновь неровно застучало сердце. Сказал он своему мажордому:

— Отвези Юлию к Писемскому, а я через день приеду.

Юлия томительно ожидала своего возлюбленного у окна. Вот он приехал, слез с коня, зашаркал в сенцах сапогами, вошёл в избу, руки вытянул, чтобы приласкать и прижать к сердцу свою голубушку. А она вздёрнула плечами и отвернулась:

— Не стыдно тебе, Артемий Петрович, держать меня, как собачонку на задворках? Дождёшься, что и я превращусь, как твоя супружница, в полудохлую бабёнку. Света белого не вижу, всё время думаю о тебе…

— Ну-ну, Юленька, только без капризов. — Он об нял её, повернул лицом к себе и прижался в горячем поцелуе. Оторвавшись, воскликнул озорно: — А ты у меня ещё слаще стала после замужества!

— Да уж, — потупилась Юленька, — Чуть было на тот свет не отправил.

— Ушла бы ты на тот свет, и там я тебя бы разыскал! — Волынский сел на кровать, вытянул ногу: — Сними-ка сапог…

С этого дня встречи их возобновились. С охоты он всякий раз заезжал к ней. И Писемского стал боготворить… Как-то раз, возвращаясь с охоты, проезжал Волынский мимо двух чахлых деревенек. Поля возле них лежали не возделанными, лишь шелестел на ветру дикий бурьян. Заехал губернатор к Писемскому, поинтересовался:

— А чьи это неухоженные деревеньки, травой заросшие, или у них хозяина нет?

— Есть хозяева, как же! — отвечал Андрей Писемский. — Деревеньки принадлежат Семизерной пустыни, монахам-бездельникам…

— Из-за таких-то бездельников и живёт в нищете Русь, — рассудил губернатор. — Земли пустуют, видно, нужен им другой хозяин… Взял бы ты деревеньки Семизерные себе, а я указ по сему случаю издам и оглашу… Проку мне от этого большого не будет. Но если твоё благородие иной раз и поднесёт что-либо за мою услугу — буду признателен…

Под Рождество губернаторские псари вернулись с охоты, везя в клетках двух больших и четырёх малых волков. Сбежались обыватели, оцепили городской сад красными флажками. Выпустили волков, натравили на них борзых, пошла отчаянная свара. Волков перестреляли, но сад так изувечили, гоняясь за серыми, что и не узнать. Городской магистрат представил губернатору обвинительное письмо. Волынский порвал его и настрочил собственноручно указ о передаче старого сада «дочери жены умершего её супруга, бывшего капитала, а затем купца Ивана Микляева». А если просто, то старый сад был отдан любовнице губернатора…