Обер-камергер, идя сзади неё так, что массивный его подбородок висел над плечом императрицы, сказал в ответ:

— Я давно уже думаю, но не могу понять, душа моя, как ухитряется сей дворянин сочетать в себе гнев и причуды дикого бурлака со степенностью и вежливостью, которыми должны непременно обладать высшие губернские чины?

— Плохое воспитание дано Волынскому, а, впрочем, он умён и рассудителен. Будет охота побеседовать о ним — найдёшь в нём человека интересного. — Анна Иоановна, сев в кресло, стала обмахиваться веером и разглядывать наряды петербургских модниц.

Обер-камергер, стоя за спиной императрицы, тоже смотрел на танцующих дам. Не отрывая взгляда от длинных шёлковых шлейфов и оголённых плеч, он следил за Волынским: его крупная фигура в розовом камзоле в белых чулках то возникала, то терялась в большой императорской зале. В перерыве, когда смолкла музыка, Волынский приблизился настолько к императрице, что обер-камергер жестом руки пригласил его, указав на свободные, стоящие за спиной Анны Иоановны кресла.

— Присаживайтесь, господин Волынский. Виделись мы в Москве и здесь вы изредка мелькаете передо мной, но всё не удосужился познакомиться с вами поближе, хотя сам Господь велит нам знать друг друга лучше. Вы из той самой Волыни, что рядом с герцогством Курляндским? Благодатный край Волынь — мне довелось бывать в Луцке. Кажется, там я и слышал о Боброке — Волынском.

— Весьма польщён, господин обер-камергер, тем интересом, какой вы проявили к моему древнему роду. — Волынский сел рядом и бесцеремонно развернул кресло, чтобы лучше видеть Бирона. — Предок мой прежде всего знаменит тем, что отбил охоту у монгольской орды ходить далеко за Волгу. Не будь поля Куликова, то и немцы, и вся Западная Европа смешались бы с монголами. Быть бы вам, как и русским, азиатами по уму и внешности… Бог, однако ж, миловал: Европа преуспевает во всём, и не будь ныне в России немцев, она превратилась бы в дикую азиатскую страну.

— Однако, господин Волынский, не очень вы высокого мнения о русских. Теперь мне понятно, почему вы вознаграждаете свою чернь оплеухами и травите борзыми. — Бирон раскатисто засмеялся, чем заставил повернуться и Анну Иоановну.

— Похвально, что вы нашли общий язык с первых слов, — заметила императрица и попросила поближе подвинуть к ней кресла. — Всё забываю у тебя спросить, Артемий Петрович, бывают ли в Исфагани ассамблеи или куртаги, подобно нашим?

— Великая государыня, подобно вашим куртагам мне видеть ничего не доводилось. Шах устраивает свои забавы, с бесстыдными движениями танцовщиц, кои являются его же наложницами. Вход на такие куртаги строго запрещён не только гостям, даже ближайшим сановникам. Однако в Персии немало любопытного. В бытность мою посланником в Исфагани мне приходилось наблюдать, как шах выбирал себе чуть ли не трёхсотую по счёту наложницу. Если угодно послушать… то я…

— Рассказывай, Артемий Петрович… о непристойностях можешь не говорить, а, впрочем, мы не из пугливых. — Анна Иоановна, посмотрев на Бирона, улыбнулась с лукавством.

— Представьте себе такую картину, ваше величество. Садится солнце, опускаются сумерки, с высоченных минаретов разносятся голоса муэдзинов, и в самом центре города, в богатом квартале, оживает шахский гарем. Это огромный двор с множеством келий для женщин, а посреди двора фонтан или бассейн. Более шестисот самых красивейших гурий плещутся в бассейне под наблюдением евнухов или забавляются в своих комнатах музыкой, играя на восточных лютнях…

— Уж не побывал ли ты, Артемий, в гостях у этих гурий, что-то рассказываешь дивно, словно сам у них был! — императрица погрозила пальцем Волынскому, а Бирон нетерпеливо сказал:

— Продолжайте, господин Волынский, это интересно…

— Ну так, у шаха настоящих жён до пяти-шести десятков, а остальные — сиге, или по-нашему — временные, и состав их постоянно освежается. Тех, которые надоедают, шах отдаёт своим приближённым, взамен берёт других наложниц, и делает это весьма просто… Есть у него особые старухи, которые постоянно ходят по дворам и выслеживают красавиц. Затем докладывают старшей жене шаха — каких из них пригласить на обед. Во время трапезы к ним бесцеремонно входит шах, оглядывает, даёт знак евнуху, какую оставить, и дело кончено. Будущую наложницу уже не отпускают домой. К родителям её посылают гонца с извещением о выпавшем ка их долю счастье и для выполнения формальностей брака. Что касается наружности гурий — все они разрисованы румянами и белилами, откормлены, полуодеты: юбки их прикрывают только верхнюю половину бёдер, а вся нижняя часть и ноги остаются голыми и разукрашены браслетами…

— И всё-таки видел ты сих гурий?! — Императрица опять засмеялась.

— Каюсь, великая государыня. Бывший шах Хусейн имел неосторожность пригласить меня в гости в просил никому не рассказывать о том, что увижу, но я… только вам, великая государыня, и обер-камергеру — больше никому ни слова о шахских гуриях…

— Ну, сластолюбец, давай-ка рассказывай дальше! — потребовала Анна Иоановна.

— Когда шаху вздумается осчастливить одну из них, то старший евнух громко объявляет: «К царю-царей и к полюсу Вселенной изволит приходить его царственная супруга!» Весь караул в сей момент падает на колени и склоняет головы до полу… То же происходит, когда наложница возвращается от шаха в свою комнату…

— Оказывается, у шаха вовсе нет стола, и даже вилок и ложек не имеется, так ли? — полюбопытствовала императрица.

— Это так, великая государыня, — охотно отвечал Волынский. — Обедает шах один, сидя на ковре, куда стелют пёструю персидскую скатерть и ставят с десяток, а то и более блюд всевозможных. Ест шах руками, б министры и принцы стоят сзади. После ухода шаха они доедают остатки. Но ещё забавнее, ваше величество, как ведутся дела во дворце шаха. Нет у них ни законов, ни каких-либо иных письменных инструкций. Мирзы сидят в двух-трёх комнатах на полу и пишут очищенными камышинками, держа бумагу на коленях. Весь шахский архив — это несколько развешенных на стенах мешочков, в которых торчат свёрнутые в трубочку бумаги. Время от времени бумаги эти уничтожаются, так что архива вовсе не существует…