— Да, сынок, приехал Волынский и хочет видеть тебя.

— И ты решил отдать меня на растерзание этому зверю?! — Арслан отвернулся от отца.

— Сын мой, не показывай своего малодушия даже мне — это оскорбляет отцовское достоинство. Ты же знаешь, Россия объявила войну турецкому султану. А когда дело доходит до войны, то мужчины говорят о ней, а не о женщинах. Отдохни немного и имеете пойдём к Волынскому. Он уже был у меня в юрте. Губернатор даже не вспомнил о том, что ты обидел его. Разденься, попей чаю, сынок.

Но Арслан и раздеться не успел, как к юрте подошли казаки с Нияз-беком и пригласили Береков к командованию. В палатке у генерала принца Гессен-Гамбургского поджидали их Волынский и Соймонов Рядом с ними стояла невысокого роста калмычка в беличьей шубе и шапке. Волынский пристально, не моргая, рассмотрел сначала Берек-хана, затем перевёл взгляд на Арслана. У джигита дрогнуло сердце от мысли, что губернатор начнёт допытываться, как посмел ничтожный туркмен, которому оказали честь жить в русском государстве, нанести позорное оскорбление самому губернатору? Но Волынский, если и вспомнил, что это тот самый джигит, с которым миловалась Юлия, мыслями был далёк от подобного. Волынский думал о калмыке Дондук-Омбо. С вице-губернатором Астрахани Фёдором Соймоновым разработали они мудрёную операцию по возвращению беглеца с Кубани и переброске двадцати тысяч преданных ему калмыков против турецкого султана и крымских татар. Операция была рассчитана не на день и не на два, а Волынский спешил поскорее вернуться в Петербург, посему всё дело по осуществлению задуманного передал Соймонову. Вице-губернатор, не мешкая, приступил к делу: открыл большой дорожный сундук, достал из него два футляра, положил их на стол, затем вынул небольшую бомбоньерку с золотой виньеткой на крышке и тоже положил рядом с футлярами. Посмотрев на Берека, Соймонов сказал:

— Берек-хан, мы с тобой долгие годы были на стороне Церен-Дондука, но время показало, что мы заблуждались. Истинной поддержкой калмыцкого народа всегда пользовался Дондук-Омбо. Ныне, по высочайшему повелению великой российской императрицы Анны Йоановны, мы явились сюда исправить свою ошибку. Ошибку сию исправлять надобно немедля, поскольку с турками началась война, а калмыки с Дондуком — Омбо пребывают на вражеской земле. Только два человека могут уговорить Дондука-Омбо вернуться в свои родные степи. Это твой сын Арслан и вдова бывшего калмыцкого хана Дарма-Бала. Джигит Арслан знает, где пребывает Дондук-Омбо. — Соймонов открыл футляр, вынул из него золотую саблю в ножнах. — Этой саблей императрица Всероссийская одарит того, кто вернёт Дондука-Омбо России.

Все притихли, рассматривая оружие. Берек-хан не выдержал, восхищённо воскликнул:

— Такую саблю не держал в руках даже великий Искандер! Арслан, ты пойдёшь на Кубань и возвратишь Дондука-Омбо!

В глазах Арслана засверкали огоньки от вида столь дорогой и изящной сабли, но тут же возникло и сомнение, которое погасил Соймонов, достав из другого футляра точно такую же саблю.

— Джигит, — обратился он к Арслану, — Дондука-Омбо ждёт вторая золотая сабля; он получит её, если вернётся с калмыками.

Калмычка с нескрываемым любопытством смотрела на позолоченную коробочку и дождалась той минуты, когда Соймонов открыл и вынул бриллиантовую брошь.

— Дарма-Бала, если Дондук-Омбо не послушается Арслана, то надежда только на тебя. Великая русская императрица обещает в самое ближайшее время возвести Дондука-Омбо в сан калмыцкого хана и дать ему лучшие земли на Волге.

— Куда же денется Церен-Дондук? — Дарма-Бала перевела взгляд с Соймонова на Волынского.

— Церен лишится ханского звания и будет препровождён в Санкт-Петербург, дабы не мешать правлению Дондука-Омбо, — пояснил Волынский.

На и этого Дарме-Бале показалось мало. Вновь спросила она, мучимая сомнениями:

— Теперь хочу знать, какая русским польза от того, что вернутся калмыки и их уважаемый тайдша Дондук-Омбо?

— Ну, матушка Дарма-Бала… — Волынский развёл руками, и в разговор вмешался всё время молчавший принц Гессен-Гамбургский:

— Уважаемая Дарма-Бала, существуют военные я государственные тайны, вам незачем о них знать, но коли настаиваете, то скажу. С возвращением двадцати тысяч калмыков мы присоединим к ним большой туркменский отряд и отправим к горам Большого Кавказа. Мы отрежем путь назад крымским татарам, которые сейчас направились в Шемаху, воевать с Надир-ханом. Вы что-нибудь поняли из сказанного мной?

— Да, господин генерал, я всё понимаю. Но не знаю, сумею ли поехать в горы Кавказа? Далеко туда, да н высоко.

— Дарма-Бала, это тебя не должно страшить, — отозвался Арслан. — Ты будешь сидеть в тёплой кибитке, а я привезу Дондука-Омбо.

Сговор состоялся, и Берек-хан пригласил всех в юрту на обед. Военные запротестовали, ссылаясь на занятость. Тогда Берек-хан отвёл в сторону Волынского и, умоляюще глядя ему в глаза, попросил:

— Господин генерал-майор, в тот год, когда мы тебе отдали кабардинских коней, сын мой Арслан был у тебя в Казани конюхом-сейисом. Там он по ошибке твою жену немножко целовал-обнимал… Прости ему, господин генерал-майор, дорогой Артемий Петрович. У сына все эти годы душа болит за то несчастье, которое он доставил тебе.

— Ты что, ошалел что ли?! — обиделся Волынский. — О какой жене говоришь! Таких жён у меня в каждом городе по три! Ишь ты, душой заболел! Взял бы её с собой — и дело с концом, а то бежал, а её оставил на произвол судьбы… Ладно, Берек-хан, не ко времени этот разговор, но скажи своему сыну, что я пришлю ему эту женщину…

— Господин генерал-майор, не надо присылать! — испугался Берек-хан. — У Арслана жена есть!

— Да нет уж, пришлю, если мои люди её сыщут. Я человек щедрый — могу чем угодно с хорошими людьми поделиться: хоть саблей, хоть бабой. Но и вы не забывайте обо мне: побьём турок — коней мне ещё подготовьте. Конные заводы теперь учреждаем во всех крупных городах.