Ван-Лун снова пошел в город и купил свиного сала и белого сахару, и жена растопила белое сало и взяла рисовую муку, смолотую из своего риса между двумя жерновами, к которым можно было припрягать быка, прибавила к муке сала и сахару и замесила сдобное новогоднее печенье, такое, какое пекли в доме Хуанов.

Когда печенье было разложено на столе рядами, готовое для посадки в печь, сердце Ван-Луна переполнилось гордостью. Ни одна женщина в деревне не умела делать того, что сделала его жена, — испечь печенье, какое только богачи едят по праздникам. Часть печений она украсила красными ягодами и зелеными сухими сливами, уложив их так, что получились цветы и узоры.

— Жалко их есть, — сказал Ван-Лун.

Старик не отходил от стола, радуясь, как ребенок, ярким краскам. Он сказал:

— Позовем моего брата, твоего дядю, вместе с детьми — пускай они посмотрят!

Но сытая жизнь сделали Ван-Луна осторожным. Нельзя приглашать голодных людей смотреть на печенье:

— Не годится глядеть на печенье до Нового года: это приносит несчастье, — ответил он поспешно.

И жена, руки которой были перепачканы мукой и салом, сказала:

— Это не для нас. Мы не так богаты, чтобы есть белый сахар и сало. Я пеку их для старой госпожи в большом доме. На второй день я возьму с собой ребенка и понесу ей в подарок печенье.

В глазах Ван-Луна печенье приобрело еще больший смысл. Он был польщен, что его жена войдет как гостья в большую залу, где когда-то он стоял так робко и в такой бедности, и понесет своего сына, одетого в красное, и печенье, сделанное из лучшей муки, сахара и сала.

Все остальное на этот праздник Нового года потеряло всякое значение по сравнению с этим визитом. Примеряя новый халат из черной бумажной материи, он сказал только:

— Я надену его, когда пойду провожать вас к воротам большого дома.

В первый день Нового года он терпеливо перенес даже то, что дядя и соседи толпились в его доме, шумно поздравляя его отца и его самого, охмелевшие от еды и выпивки. Он сам уложил печенье в корзину, чтобы не угощать им простого народа, хотя ему было нелегко молчать, когда хвалили рассыпчатость и сладость простого белого печенья, и все время ему хотелось крикнуть: «Посмотрели бы вы на печенье, украшенное ягодами!» Но он промолчал, потому что больше всего на свете ему хотелось с достоинством войти в большой дом.

И вот, на второй день Нового года, когда женщины ходят в гости друг к другу, потому что мужчины хорошо угостились накануне, они встали на рассвете, и женщина одела ребенка в красный халатик и в сшитые ею башмаки с тигровыми головами и надела ему на голову, гладко выбритую самим Ван-Луном накануне Нового года, красную шапочку с маленьким золоченым Буддой, пришитым спереди, и посадила его на кровать. Ван-Лун быстро оделся, пока его жена снова расчесывала свои длинные черные волосы и закалывала их длинной посеребренной шпилькой, которую он ей купил, и, надевала свою новую черную одежду, сшитую из того же куска материи, что и его халат; на двоих пошло двадцать четыре локтя хорошей материи, а два локтя были, как водится, прикинуты для полной меры. Потом он понес ребенка, а она — печенье в корзине, и они отправились по тропинке через поля, опустевшие на зимнее время. И у больших ворот дома Хуанов Ван-Лун был вознагражден за все, потому что когда привратник вышел на зов женщины, то глаза его широко раскрылись, и он начал крутить три длинные волоска на бородавке и закричал:

— Ага, Ван-Лун, крестьянин! И на этот раз уже сам трет'eй! — И потом, разглядев младенца-сына и новую одежду на всех троих, он добавил: — Ну, в Новом году тебе нечего желать больше счастья, чем у тебя было в прошлом.

Ван-Лун ответил небрежно, как говорят человеку, стоящему ниже по положению:

— Да, урожай неплохой, — и он уверенно шагнул в ворота. Все это произвело впечатление на привратника, и он сказал Ван-Луну:

— Не побрезгуй моей жалкой комнатой, пока я доложу о твоей жене и сыне.

И Ван-Лун стоял и смотрел, как его жена с сыном на руках идет по двору и несет подарки главе знатного дома. Все это делало ему честь, и когда они прошли один за другим длинный ряд дворов и наконец скрылись из вида, он вошел в дом привратника и там, как нечто должное, принял от жены привратника приглашение сесть на почетном месте, по левую сторону стола в средней комнате, и с небрежным кивком он принял чашку чая, которую она подала ему, и поставил ее перед собой, но не стал пить из нее, словно чай был недостаточно хорош для него.

Казалось, что прошло уже очень много времени, когда вернулся привратник и привел женщину с ребенком, Ван-Лун пристально посмотрел на лицо жены, стараясь понять, все ли обошлось благополучно, потому что теперь он научился разбираться в выражении этого бесстрастного квадратного лица и видеть перемены, раньше незаметные для него. Ее лицо выражало удовлетворение, и ему не терпелось услышать рассказ о том, что произошло на женском дворе. Поэтому, с легким кивком привратнику и его жене, он начал торопить О-Лан и взял на руки ребенка, который заснул и лежал, съежившись в своем новом халатике.