После этого — так странна и противоречива любовная лихорадка — Ван-Лун не захотел ходить больше в чайный дом, пока дело не будет улажено. Он говорил себе: «А если она не захочет итти в мой дом и быть только моей, я лучше перережу себе горло, но больше ходить к ней не стану».

Но при мысли, что «она не захочет», сердце у него замирало от страха, и он постоянно бегал к жене дяди и говорил:

— От лишних трат мы не обеднеем. Сказала ты Кукушке, что у меня золота и серебра сколько угодно? — и прибавил: — Скажи ей, что в моем доме ей не придется делать никакой работы и что она будет носить только шелковую одежду и есть акульи плавники хоть каждый день, если захочет.

Наконец толстуха вышла из себя и закричала, вращая белками:

— Довольно, довольно! Разве я дура, или мне в первый раз сводить мужчину с девушкой? Все это я уже не раз ей говорила!

Тогда ему ничего не оставалось делать, разве только грызть себе ногти и осматривать дом, как будет его осматривать Лотос. И он то и дело торопил О-Лан то мести, то мыть, то передвигать столы и стулья, и бедная женщина все больше и больше приходила в ужас, потому что теперь она хорошо знала, что ее ожидает, хотя он ничего не сказал ей.

Ван-Лун не мог больше спать с О-Лан и говорил себе, что когда в доме будут две женщины, то понадобятся еще комнаты и еще двор, понадобится место, куда он мог бы удалиться вместе со своей возлюбленной и побыть с ней наедине. И не дожидаясь, пока жена дяди доведет дело до конца, он позвал своих батраков и приказал им пристроить еще двор к его дому позади средней комнаты, а кругом двора три комнаты: одну большую и две маленьких по бокам. И батраки в изумлении смотрели на него, но не смели возражать. Они накопали глины в поле, сложили стены и утрамбовали их, и Ван-Лун послал в город за черепицей для крыши.

Потом, когда комнаты были готовы и земляной пол сглажен и утрамбован, он послал за кирпичами, и работники сложили их плотно, кирпич к кирпичу, и скрепили их цементом, и вышел хороший кирпичный пол в трех комнатах Лотоса. И Ван-Лун купил красной материи на занавеси к дверям, и новый стол, и два резных стула, чтобы поставить их по обе стороны стола, и две картины, изображающие холмы и воду, чтобы повесить их над столом. Он купил красное лакированное круглое блюдо с крышкой для сладостей и разложил на нем кунжутное печенье на свином сале и конфеты, и поставил блюдо на стол. Потом купил широкую и низкую резную кровать такую большую, что она заняла почти всю маленькую комнату, и к ней занавеси с цветами. Но ему стыдно было просить помощи О-Лан в этом деле, и по вечерам приходила жена дяди, повесила занавеси к кровати и сделала все то, на что у мужчины нехватает ловкости.

Все было готово, и больше нечего было делать. Прошел уже целый месяц, а дело все еще не было улажено. И Ван-Лун проводил время один на маленьком дворе, который он приготовил для Лотоса, он придумывал, как устроить маленький пруд в центре двора, и позвал работника, и тот выкопал бассейн в три квадратных фута и выложил его черепицей. И Ван-Лун пошел в город и купил для него пять золотых рыбок. Больше он ничего не мог придумать и ждал, как в лихорадке, конца переговоров.

За все это время он ни с кем не говорил, разве только бранил детей, если у них были нечистые носы, или кричал на О-Лан, если она не причесывала волос больше трех дней сряду, так что в одно утро у О-Лан брызнули слезы и она заплакала навзрыд. Он никогда не видывал, чтобы она так плакала прежде, даже когда они голодали. Поэтому он сказал сердито:

— Ну, жена, в чем дело? Неужели мне нельзя сказать, чтобы ты чесала свой конский хвост, без того, чтобы ты не расплакалась?

Но она ничего не ответила и только повторяла со стоном:

— Я родила тебе сыновей…

И он сразу замолчал и, почувствовав себя неловко, пробормотал что-то и оставил ее в покое, потому что он стыдился ее. Правда, перед законом ему не на что было жаловаться: жена родила ему трех здоровых сыновей, и они все были живы; и брать вторую жену ему не было никакого оправдания, кроме своей страсти.

Так продолжалось, пока не пришла жена дяди и не сказала:

— Дело улажено. Женщина, которая служит сводней для хозяина чайного дома, сделает это за сто серебряных монет. Их нужно сразу отсчитать ей на ладонь. А девушка согласна итти к тебе за нефритовые серьги, и за нефритовое кольцо, и за кольцо золотое, и за два атласных халата, и за двенадцать пар башмаков, и за два шелковых одеяла.

Из всего этого Ван-Лун услышал только одно: «Дело улажено» — и закричал: «Я согласен, я согласен!»

И побежал в среднюю комнату, достал серебро и высыпал его ей в руки, но потихоньку, потому что он не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как добрые урожаи стольких лет уходят таким путем. А жене дяди он сказал:

— А себе ты возьмешь десять серебряных монет.

Тогда жена дяди сделала вид, что отказывается, пожимая толстыми плечами и покачивая головой, она говорила громким шопотом:

— Нет, нет, я не возьму! Мы из одной семьи, и ты мой сын, а я твоя мать, и это я делаю для тебя не из-за денег.