Но он не хотел и слышать о ее смерти, встал и вышел ив комнаты, когда она заговорила о ней.

Тем не менее он знал, что она должна умереть и что ему следует помнить свой долг; и потому он отправился однажды в город и там зашел в лавку гробовщика и осмотрел все гробы, выставленные на продажу, и выбрал хороший черный гроб из тяжелого твердого дерева. И гробовщик, который следил за его выбором, сказал вкрадчиво:

— Если ты купишь два, я уступлю тебе треть цены. И почему бы тебе не купить гроб и для себя и знать, что ты обеспечен?

— Нет, мои сыновья обо мне позаботятся, — ответил Ван-Лун. А потом он подумал о своем отце, и ему пришло в голову, что у него нет еще гроба для старика, и он прибавил: — Но у меня есть старик-отец, и он, должно быть, скоро умрет: он едва ходит, почти оглох и наполовину ослеп, так что я возьму оба.

И гробовщик обещал еще раз покрыть гроба хорошей черной краской и прислать их на дом Ван-Луну. И Ван-Лун сказал О-Лан, что он сделал, и она была довольна, что он позаботился о ней и приготовился к ее смерти.

Он просиживал у ее постели многие часы, но они говорили мало, потому что она была слаба, а кроме того, они никогда не разговаривали много. Часто она забывала, где находится, и когда Ван-Лун сидел неподвижно и молчал, она иногда шептала что-нибудь о своем детстве, и в первый раз Ван-Лун заглянул в ее сердце. Но даже и теперь это были отрывистые и бессвязные слова:

— Я принесу кушанье только к дверям, — я знаю: я безобразна и не должна показываться господину…

И снова она сказала, задыхаясь:

— Не бей меня, никогда больше не возьму ни кусочка!

И она повторяла снова и снова:

— Отец, мать… отец… мать…

И снова, и снова:

— Я знаю, что я безобразна и меня нельзя любить…

Когда она сказала это, Ван-Луна охватила жалость, и, взяв ее руку, он стал гладить ее — большую, жесткую руку, неподвижную, словно у мертвой. Больше всего его огорчала правда ее слов, и даже когда он взял ее руку, искренно желая, чтобы она почувствовала его нежность, ему было стыдно, потому что он не чувствовал нежности, и сердце его не смягчалось, а Лотос добивалась этого без труда: стоило ей надуть губки. Держа эту неподвижную, коченеющую руку, он не чувствовал к ней любви, и даже его жалость была омрачена отвращением.

Тем более он старался быть к ней добрым и покупал для нее особенную еду: супы из белой рыбы и нежной молодой капусты: больше того, он не мог наслаждаться Лотосом, потому что, когда он входил к ней, чтобы рассеять отчаяние, вызванное этой долгой смертной мукой, он не мог забыть О-Лан, и, обнимая Лотос, он опускал руки, вспомнив О-Лан.

По временам О-Лан приходила в себя и понимала, что происходит кругом, и однажды она потребовала Кукушку. И когда в великом изумлении Ван-Лун вызвал ее, О-Лан, дрожа, приподнялась на локте и сказала довольно твердо:

— Что же, может, ты и жила в покоях старого господина и считалась красавицей; зато я была женой своего мужа и родила ему сыновей, а ты так и осталась рабыней.

Когда Кукушка хотела на это ответить сердитой бранью, Ван-Лун остановил ее и увел из комнаты, говоря:

— Она сама не знает, что говорит.

Когда он вернулся в комнату, О-Лан все еще лежала, опершись на локоть, и сказала ему:

— Когда я умру, пусть ни она, ни ее госпожа не входят в мою комнату и не трогают моих вещей; а если они войдут, то мой дух не даст им покоя.

И она забылась тревожным сном, и голова ее упала на подушку.

Но перед Новым годом она почувствовала себя лучше, как свеча вспыхивает ярче перед тем, как погаснуть, и снова пришла в себя, чего давно уже не было; и села в постели, сама заплела волосы и попросила чаю, и когда Ван-Лун вошел, она сказала:

— Приближается Новый год, а мы еще ничего не пекли и не варили, но я кое-что придумала. Я не желаю, чтобы эта рабыня входила в мою кухню, а лучше пошли за моей невесткой, которая помолвлена с нашим старшим сыном. Я ее еще не видала, но когда она придет, я скажу ей, что делать.

Ван-Лун был доволен, что ей лучше, хотя он и не думал о праздниках в этом году, и послал Кукушку с просьбой к Лиу, хлеботорговцу.

И через некоторое время Лиу согласился, услышав, что О-Лан не переживет зимы, да и девушке уже исполнилось шестнадцать лет, а многие переходят в дом мужа и раньше этого возраста.

Но из-за О-Лан этого события не праздновали. Девушку принесли в носилках без шума, и сопровождали ее только мать и старая служалка. И мать вернулась домой, передав девушку О-Лан, а служанка осталась ходить за своей госпожой.