— Мне нужно сто серебряных монет.

Или:

— Вот хорошие ворота. Починка обойдется совсем дешево, и они будут, как новые.

Или:

— А вот здесь нужно поставить длинный стол.

И Ван-Лун курил и отдыхал, сидя во дворе, и отдавал ему серебро, монету за монетой, потому что он без труда получал серебро с земли после каждого урожая, когда бы оно ему ни понадобилось, и ему не жаль было с ним расставаться.

Он так и не узнал бы, сколько дает, если бы его средний сын не пришел к нему во двор однажды утром, когда солнце едва поднялось над стеной, и не сказал:

— Отец мой, разве не будет конца этому швырянью деньгами? Да и к чему нам жить во дворце? Если бы эти деньги отдать в рост из двадцати процентов, они принесли бы немало серебра, — а какая польза от всех этих прудов и цветущих деревьев, которые не приносят даже плода, и от всех этих никчемных лилий?

Ван-Лун видел, что братья еще будут ссориться из-за этого и сказал торопливо, чтобы его оставили в покое:

— Ведь это все в честь твоей свадьбы.

Тогда молодой человек ответил, улыбаясь кривой и вовсе невеселой улыбкой:

— Странно, что свадьба стоит в десять раз дороже невесты. Ведь это наше наследство, которое должно быть поделено между нами, когда ты умрешь, тратится теперь зря ради того только, чтобы тешить гордость моего старшего брата.

Ван-Лун знал упорство своего среднего сына, знал, что его не переспоришь, и потому сказал торопливо:

— Хорошо, хорошо, я положу этому конец, я поговорю с твоим братом и закрою свою руку. Довольно. Ты прав.

Молодой человек принес с собой список, где было записано, на что истрачены деньги его братом. Ван-Лун увидел, какой длинный был этот список, и сказал поспешно:

— Я еще не ел, а я уже стар и чувствую слабость по утрам, пока не поем. Отложим до другого раза.

Он повернулся и пошел в свою комнату, прекратив этот разговор.

Но в тот же вечер он обратился к старшему сыну и сказал ему:

— Кончай красить и полировать. Довольно! Мы ведь все-таки крестьяне.

Но молодой человек ответил с гордостью:

— Нет, мы не крестьяне. В городе нас начинают называть «знатное семейство Ван». Нам подобает вести жизнь, достойную этого имени, и если мой брат ценит деньги только ради них самих, то нам с женой придется поддержать честь имени.

Ван-Лун не знал, что люди так называют его дом, потому что, состарившись, он редко бывал в чайных домах и еще реже на хлебном рынке, с тех пор, как там был его средний сын и вел за него дела. Но втайне ему это польстило, и он сказал:

— Так что ж, даже знатные семьи ведут свое начало от земли, и корни их в земле.

Но молодой человек ответил бойко:

— Да, но они подымаются над землей. Они ветвятся и приносят цветы и плоды.

Ван-Луну не понравилось, что сын отвечает ему так бойко и свободно, и он прикрикнул:

— Я сказал то, что сказал. Перестань швырять серебро. А корни, чтобы принести плод, должны глубоко врасти в землю.

Настал вечер, и Ван-Луну хотелось, чтобы сын ушел с этого двора к себе. Ему хотелось, чтобы сын ушел и оставил его в покое, ему хотелось побыть в сумерках одному. Но сын не давал ему покоя. Этот сын готов был слушаться отца, потому что он был доволен комнатами и дворами, по крайней мере сейчас, и сделал то, что хотел, но все же он начал снова:

— Пусть этого будет довольно, но есть еще другое дело.

Тогда Ван-Лун швырнул трубку на землю и закричал:

— Неужели меня никогда не оставят в покое?

Но молодой человек продолжал упрямо:

— Это не для меня, и не для моего сына, а для моего младшего брата, который приходится тебе сыном. Не годится ему расти невеждой. Нужно его чему-нибудь учить.

Ван-Лун взглянул в удивлении, потому что это была новость. Он давно уже решил, чем должна быть жизнь его младшего сына, а теперь сказал:

— Моим домашним незачем больше набивать головы иероглифами. Довольно и двоих ученых. А к нему перейдет земля после моей смерти.

— Да, но от этого он плачет по ночам, и от этого он бледен и тонок, словно тростинка, — отвечал старший брат.

Ван-Луну и в голову не приходило спрашивать младшего сына, как он хочет устроить свою жизнь, потому что он решил, что один из сыновей останется на земле. Слова старшего сына ошеломили его, и он замолчал. Он медленно подобрал трубку с земли, раздумывая о младшем сыне. Это был юноша, не похожий на братьев, молчаливый, как его мать, и потому, что он был молчалив, никто не обращал на него внимания.