— Что это за безумие! И неужели мои сыновья никогда не дадут мне покоя?

Он спорил с юношей, но, видя, что его черные брови сдвинуты над переносицей, старался быть ласковым и кротким и говорил:

— Сын мой, еще в старину говаривали, что не берут хорошее железо на гвозди, а честных людей — в солдаты. А ты — мой сын, мой любимый младший сын, и как же мне спать спокойно, зная, что ты скитаешься по всей стране вместе с армией?

Но юноша стоял на своем и сказал, сдвинув черные брови:

— Я уйду.

Тогда Ван-Лун стал его уговаривать:

— Я позволю тебе поступить в любую школу и пошлю тебя в большие школы на Юге, и даже в иностранную школу, где учат любопытным вещам, ты поедешь учиться, куда захочешь, если не пойдешь на войну. Позор для такого человека, как я, у которого есть земля и серебро, иметь сына-солдата.

И так как юноша все еще молчал, то он добавил:

— Скажи своему старому отцу, почему ты хочешь быть солдатом?

И вдруг глаза юноши засверкали из-под бровей, и он ответил:

— Будет такая война, о которой мы не слыхивали, будет революция, будут бои и небывалая война, и наша земля станет свободна!

Ван-Лун слушал в изумлении: ни один из сыновей еще не изумлял его до такой степени.

— Не знаю, что это за вздор, — сказал он удивленно. — Наша земля и так свободна. Вся наша хорошая земля свободна. Я сдаю ее кому хочу, и она приносит мне серебро и хороший рис, и ты одет и сыт благодаря земле. Не знаю, какой тебе еще нужно свободы?

Но мальчик прошептал с горечью:

— Ты не понимаешь… ты слишком стар… Ты ничего не понимаешь…

Ван-Лун в раздумьи смотрел на своего сына и, видя страдальческое выражение молодого лица, размышлял: «Я дал этому сыну все, даже жизнь. Я позволил ему бросить землю, и после меня ни один из сыновей не станет заботиться о земле. Я позволил ему читать и писать, хотя моей семье это уже не нужно».

И, не сводя глаз с юноши, он добавил про себя: «Этот сын все получил от меня».

Потом он пристально вгляделся в сына и увидел, что он был высок, как взрослый мужчина, хотя все еще юношески тонок, и нерешительно пробормотал вполголоса, не замечая в нем признаков возмужалости:

— Что же, может быть, ему нужно еще одно.

И потом он сказал громко и медленно:

— Ну, мы тебя скоро женим.

Но юноша гневно сверкнул глазами из-под густых, нахмуренных бровей и ответил презрительно:

— Тогда я и в самом деле убегу. Для меня женщина не ответ на все, как для старшего брата.

Ван-Лун сразу понял, что ошибся, и в оправдание себе поторопился сказать:

— Ну, нет, мы тебя не женим, я хотел сказать, что если ты хочешь, какую-нибудь рабыню…

И мальчик ответил надменно и с достоинством, сложив руки на груди:

— Я не такой, как другие… У меня есть свои мечты. Я хочу славы. А женщины есть везде.

И потом, словно вспомнив о чем-то, он вдруг потерял свой достойный вид и, опустив руки, сказал обыкновенным голосом:

— Впрочем, наши рабыни на редкость безобразны. Если бы я хотел… Но я не хочу. Что же, у нас на дворах нет ни одной красавицы, кроме, может быть, бледной маленькой девушки, которая ухаживает за Лотосом.

Ван-Лун понял, что он говорит о Цветке Груши, и сердце его сжалось странной ревностью. Он вдруг почувствовал себя старше своих лет, — стариком с толстой талией и седеющими волосами, и он увидел, что сын его молод и строен, и в эту минуту они были уже не отец и сын, а двое мужчин: один старый, а другой молодой. И Ван-Лун сказал гневно:

— Оставь рабынь в покое! Я не желаю, чтобы мои домашние были распущены, как молодые господа. Мы честные крестьяне и порядочные люди, и в своем доме я этого не потерплю!

Юноша приподнял черные брови, широко раскрыл глаза и, пожав плечами, сказал отцу:

— Ты первый об этом заговорил! — Потом он повернулся и вышел.

Ван-Лун остался один в комнате и, чувствуя скуку и одиночество, пробормотал про себя:

— Нигде в доме мне нет покоя!

Его смутно тревожило и сердило многое, но, сам не зная почему, он всего больше сердился на то, что сын его посмотрел на маленькую бледную рабыню в его доме и нашел ее красивой.