Шрифт:
Завывает по-волчьи непогода, нагоняет тоску. Укутает солдат голову башлыком, а шинель не греет. Сапоги железными от мороза становятся, как ни топчись, как ни пританцовывай, а мороз пальцы ног намертво прихватывает. Солдату бы устилку из соломы да портянку суконную, а откуда их взять?
«Терпелив народ русский, – думал Саушкин, – ан до поры». И не раз вспоминал Поликарп слова Халтурина: «Сколько мужиков в землях чужих поляжет. Одно и оправдание – свободу болгарам добывать идут…»
В воскресную ночь выпало Дьячкову и Сухову в пикете стоять. Разводящий унтер увёл Сухова, а Дьячкову сказал:
– Ты, Василий, Сухова сменишь, я за тобой зайду…
Рядом с Дьячковым в землянке Саушкин сухарь грызёт, водой запивает. Стены землянки влажные, солдат – что сельдей в бочке набилось, оттого дух тяжёлый, спёртый. Кому места на нарах не досталось, спит сидя. Стонут, бормочут. Запрокинув голову, один из стрелков храпит с надрывом. Солдаты возмущаются:
– Толкните его!
Шинель у Саушкина взмокрела, выйдешь на мороз, колом встанет.
Рядом с Поликарпом два стрелка, попыхивая махоркой, переговариваются. Табак злой, горло дерёт.
– Назвали чудно: Шипка, Шипка. Аль горы как шипы?
– Не-е, в этих горах шиповника много.
– У нас в Перми красотища, в лесу ягода, грибы.
– Пермяки – солёны уши, – беззлобно подтрунил второй стрелок.
– А почему так кличут? Во, говоришь, а сам не знаешь! В Устюжине соль мололи, и пока мужики на загорбке кули погрузят – за ушами соль пластом. А ты из Нижнего Новгорода? Ярмарки у вас богатые.
– На всю Россию! Купцов съезжается видимо-невидимо – из дальних и ближних мест, и чужеземцев много. Товары какие душе угодно, были бы деньги. А уж веселье, гуляй не хочу: гусельники, скоморохи, дудочники, карусели, кабаки. Девки, бабы разнаряженные, одна другой краше.
– Мда-а-а! Я три года как из деревни, путём с девками на игрищах не побаловал. А бабы у нас!..
– Бабы, они везде бабы, а откуда жёнки ведьмы?
– Дак от мужика. Кабы не пил да кулаками не потчевал, и жена добра была бы.
– Истинно. Я-то свою любить буду.
В углу хихикнули:
– Нашему телёнку волка бы съесть. Мне, братцы, кажинную ночь снится, будто я за сохой иду, а баба снопы вяжет.
– А мне более вспоминается обмолот, как цепа стучат и пыль в горле щекочет. Батя мой зерно меркой в закром ссыпает, гадает, хватит ли до нового урожая?
Кто-то завёл песню:
Ах ты, зимушка, зима…Открылась дверь, ворвался клубок морозный.
– Чё возом едешь?!
Солдат, сменившийся с караула, выбивая зубами дробь, умащивался. Потом зашептал:
– Отче наш, сущий на небесах; да святится имя твоё, да приидет царствие твоё… – Солдат крестится истово. – И прости нам долги наши, яко и мы прощаем должникам нашим…
Саушкин подумал: «Лавочник долгов не прощает». Дьячков воротник шинели поднял:
– Поспать маненько до смены.
Но не успел глаз сомкнуть, как в землянку ввалились подполковник Депрерадович и жандармский офицер. Солдаты вскочили, вытянулись. Жандарм спросил хрипло:
– Кто из вас Саушкин Поликарп?
– Я, ваше благородие!
– С Патронного!
– Так точно!
– Что же ты, сукин сын, со смутьянами знался, в кружке недозволенные речи слушал? Думал, удастся в солдатах от каторги укрыться? Одевайся!
Взял Поликарп пустой вещмешок, усмехнулся невесело:
– Значит, без меня Шипку защищать.
– Не болтай, выходи! – прикрикнул жандарм и толкнул Саушкина к двери…
Увели Поликарпа, зашумели стрелки:
– Вот те раз, всё более помалкивал, а вишь, политический.
– Ошибка вышла.
– Жандармам видней, на то они и жандармы, государева опора.
– Может, кто из наших донёс?
– Не, из Петербурга жандарм…
Долго не могли успокоиться солдаты. Василий всё о Саушкине думал. Пришёл разводящий.
– Поспал, Дьячков? Ну, я чуток отогреюсь, и отправимся Сухова сменять.
А Сухов в пикете совсем околел. Переминался с ноги на ногу, пританцовывал, всматривался: не проглядеть бы врага. Однако тихо вокруг, только шумит зимний лес. В такую погоду турок в деревнях отсиживался либо в землянках прятался. На Лысой горе османы костры жгли, отогревались. Пальнут из пушек для острастки – и снова затишье…
Ветер врывался на перевал, валил с ног Ярко светил месяц, мороз продирал. Будто остановилось для Сухова время. С Лысой горы рявкнуло орудие, и картечь с визгом расколола небо. На горе Святого Николая перекликнулись болгарские дружинники.