За майским солнцем пришли июньские дожди. Это был последний день летнего семестра в школе «Давлендс». Многие ученики уже разъехались с неделю назад, а оставшиеся лишились запланированных развлечений, так как все площадки для игр вконец раскисли. Перед тем как зайти к директору, Том освободил ящики своего письменного стола от личных вещей. Из окна кабинета он видел на мокрой спортплощадке брошенный кем-то пакет с мукой. Пакет лежал в белой луже и пускал пузыри под проливным дождем.

После заключительного общего собрания, во время которого школьный хор пропел «Иерусалим» [1] и дети получили благословение на летний отдых, Том распростился с коллегами и быстро покинул учительскую. Ему был противен этот момент натянутого веселья после праведных трудов, когда в предвкушении каникул учителя, стряхнув с плеч тяжелый груз завершившегося семестра, становились необыкновенно нежны друг с другом, стараясь забыть все мелкие обиды и недоразумения. Они принимали удивительно чуткий вид, прощаясь с теми, кто в течение всего учебного года изо дня в день навевал на них смертельную скуку. Наблюдать все это было выше его сил.

– Но чем же вы займетесь? – спрашивали они, глядя на него со скорбной сдержанностью, выдававшей их общее мнение, что его уход связан со смертью Кейти, заговаривать о которой они не решались.

Том в ответ лишь пожимал плечами и морщил лоб, что никак не могло удовлетворить их заботливое любопытство.

Прежде чем пройти в кабинет Стоукса, он зашел в свой класс, чтобы взять кое-что из личных вещей, и заглянул с этой целью в шкаф, стоявший в кладовке. Тут были магнитофонные кассеты, слайды, учебники и журналы – все это он оставлял в наследство своему преемнику. В ящике стола также не было ничего ценного – обычная макулатура и пачка фотографий, снятых во время поездок со школьниками, – но это надо было убрать. Среди прочего завалялся сборник научно-фантастических рассказов в мягкой обложке. Одна из страниц была заложена листком бумаги. Он вынул листок и прочитал на нем: «Жизнь быстролетна. Купи хлеба и молока. Я люблю тебя».

Почерк Кейти. Эта записка – памятка о необходимых продуктах – валялась здесь в неприкосновенности около года. Вот уже почти год эти маленькие записки, как призраки прошлого, попадались Тому в шкафах, коробках и ящиках письменного стола. Умирая, люди оставляют после себя всякую ерунду вроде пыли и пепла, засоряющую жизнь тех, кто вынужден по-прежнему влачить ее. Вымести из дома все это дочиста невозможно. Воспоминания ютились в заросших паутиной углах за гардеробом и буфетом, скрывались за радиаторами, прятались на полках; подобно осколкам битого стекла. Казалось, что они ждали своего момента, чтобы вонзиться в беззащитную кожу руки, которая случайно наткнется на них.

Сначала ему приходилось сражаться лишь с этими призраками. Они, как всегда бывает, вызывали комок в горле и внезапный прилив слез. Он все еще держал в руке записку, которую нашел в классной комнате, когда вдруг понял, что кто-то стоит в дверях.

Это была Келли Макговерн из класса, в котором он преподавал английский. Местные мамаши давали своим детям имена американских знаменитостей. Все мальчики были Динами и Уэйнами, с детства записанными в правонарушители и щеголявшими пирсингом и серьгами в ушах; девочки были претенциозными, жеманными, носили имена вроде Келли или Джоди. Келли Макговерн только-только исполнилось пятнадцать.

«Убирайся, – подумал Том злобно, – убирайся вон, маленькая сучка. Только тебя здесь не хватало».

– Привет, Келли! – улыбнулся он ей.

Келли в нерешительности стояла в дверях, держа в руке сверток в подарочной бумаге. Она была в школьной форме – черном блейзере, короткой черной юбке и черных колготках. На кармашке блейзера, чуть выше невысокой груди, была вышита эмблема школы – красная роза. Из-за своеобразного расположения лепестков Тому всегда казалось, что роза роняет каплю алой крови, застывшую в воздухе. Чуть ниже розы находился завиток школьного девиза: «Nisi Dominus Frustra». [2] Тот факт, что он не мог растолковать смысл этого девиза школьникам, если и не был причиной его ухода из школы, то, по крайней мере, ускорил его.

– Это латынь. Отрывок из псалма. «Если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж». [3] Иначе говоря, без Бога все напрасно.

– Какого города?

А действительно, какого? Ох уж эти любители задавать вопросы. Город треклятого человеческого сердца, мальчик. Тебе ни к чему знать, что это за город. Это просто девиз твоей школы. А что он значит, тебе лучше не знать.

– Ты что-то хотела, Келли? – спросил он.

– Я принесла вам подарок на прощание. Вот.

Она осмелилась наконец войти в класс и протянула сверток, избегая смотреть Тому в глаза. Вместо этого она косилась на раскрытую кладовку. Он прикрыл дверь и запер ее на ключ. Затем взял у нее сверток и развернул его.

Это был пахнущий типографской краской сборник стихов ливерпульских поэтов: Макгафа, Генри, Паттена. Точно такой же сборник кто-то из школьников украл у него. Он тогда задержал класс после урока, сказал ученикам, что его радует их пристрастие к поэзии, и предложил «заимствовать» у него книги и дальше. На этом он их отпустил.

– Спасибо, это очень трогательно. Даже не знаю что сказать.

Келли по-прежнему не поднимала глаз. Она тряхнула своими волосами с медным отливом и застыла на месте, скрестив ноги. Он чувствовал, как она напряжена. Это как-то странно на него действовало. Похоже, ей не хотелось уходить.

– Мне нужно запереть класс, Келли.

– О'кей.

– А еще я должен зайти к директору перед уходом.

Она наконец посмотрела на него. Ее бледно-голубые глаза были промыты светом. Затем она повернулась и вышла из класса, закрыв за собой дверь. Том облегченно вздохнул и собрал в картонную коробку то немногое, что хотел взять с собой. После этого он прошел в кабинет Стоукса.