Через два часа собрал всю свою службу. Думал, что моряки не сразу поймут, станут доказывать, что жир это не сливочное масло, что для диетического питания нужны соответствующие продукты. Но ошибся! Первым заговорил Федоров:

— Конечно, нам что, мы через три года домой поедем на молоко, на масло, а офицерам двадцать пять лет из казенного котла хлебать, а если все двадцать пять пережаренным жиром будут кормить, да еще в тропиках? С язвой уйдут.

Его все поддержали. Договорились, что будем нажимать в основном на легкие супы и особенно внимательно обращаться с жирами.

Первый выходной за поход. Старпом по такому поводу собрал офицеров в кают-компании и официально об этом объявил. Даже не верится, как-то отвыкли от этого гражданского слова. Выходной так выходной, но торжественностью старпомовского голоса он поднят до уровня национального праздника, и все стали строить грандиозные планы. Заместитель планирует кино, концерт самодеятельности, спортивные соревнования по подтягиванию и выжиманию, шахматам и нардам. За вечерним чаем пошел философский разговор, тема которого: «Море хорошо с берега, а берег с моря». Действительно, за что морякам платят морские?

В общем-то нелегкая работа, шторма, качка, относительная «зацикленность пространства», порой двадцать четыре рабочих часа в сутки — все это мелочи.

За разлуку, за беспокойство о своих близких, за то, что к возвращению Володина из похода его крохотная Наташка уже «почти сидела». За то, что жена Кирюшина на девятом месяце вынуждена была лететь к матери в Ленинград, так как, кроме мужа, у нее на Дальнем Востоке близких людей не было, и Кирюшин через различные каналы наводил связь с Ленинградом, и только через неделю ему сообщили, что все в порядке, жена добралась домой. За то, что когда старпом сходит на берег, то, как правило, возвращается на корабль с затуманенным взором и с неистовством крутит службу по новой, так как пять дам — жена, теща и трое дочерей не могут разделить его между собой…

Вероятно, в первую очередь за это.

Казалось бы — кому это надо? Столько времени в море, дети рождаются, а отцы их впервые видят через несколько месяцев. Не война же, в конце концов. Так почему же в моряки идут?

А потому что море — это море!

Об этом как-то хорошо сказал командир.

В октябре шли на Север. Резкий порывистый ветер, волнение — семь баллов, мелкий злой дождь с налетами снега. Промозглая ветреная сырость, проникающая острым потоком в малейшую щель одежды. Постоянные капли на лице — мерзковатая погода. Стояли на крыле мостика.

— Смотри, Саша, ну что в этом хорошего? Вместо того чтобы с толстым журналом на диване сидеть или мирно посапывать, торчу здесь. Вроде уже не мальчик. Но не уйти от этого. Пробовал. Полтора года на берегу выдержал. Потом буквально бежал, на первое попавшееся место, только бы в море. Сейчас вот друзья на берег зовут: место хорошее, боевое. Но затоскую без воды, не смогу. На пенсию отправят — пойду на гражданские суда. Это уж как болезнь — на всю жизнь.

— Андрей Андреевич, а почему молодые в море рвутся?

— Причины две. — Он задумался, собираясь с мыслями, прикурил и продолжил: — Море, оно сильное, настоящее. Поэтому сильные люди к нему тянутся. Да и что греха таить — много оно морякам радостей дарит. После первого шторма человек преображается, что-то настоящее в нем появляется. Позже — эта жажда противоборства необходимостью становится. Остальное уже по законам профессионализма происходит. Это первая, на мой взгляд, причина. А вторая в том, что надо, чтобы кто-то в моря ходил, чтобы себя защитить могли, да и не только себя. — Он опять задумался, потом тряхнул головой и добавил: — Надо, и все тут!

Однако это так, мысли вслух и про себя, перед подходом к чужой земле. Земля — африканская, а время у нас — московское.

С рассветом увидели берег. Большая песчаная коса, зеркало воды и скользящие по зеркалу парусники образца тысяча семьсот «затертого» года. Редкая зелень и силуэты мечетей на фоне бледно-зеленых гор. Небольшой городок, элегантное здание портовой конторы; современные подъемные краны уныло опустили клювы без крюков.

Спустили катер, на нем ушел Володин и пять моряков — принимать концы.

Несмотря на мертвую зыбь, пришвартовались, как обычно, — четко и без суеты. В наступившей тишине донеслись звуки барабанов, крики, пение — народ или веселится, или молится.

С палубы, со стороны солнца, подводный мир просматривается как в аквариуме: большие, яркие, желто-фиолетовые рыбы, маленькие рыбки с блестящей, серой чешуей лениво плавают у самой поверхности, много мелких махрово-фиолетовых с желтыми хвостами и полосатых.

Некоторых мы узнаем и наперебой шумим:

— Вот это морские ласточки — из черного бархата, вот те — морские петухи — с вуалевыми хвостами, а это — зеленухи!