— И что? Дрова ей помогал наколоть?

— Какие дрова? — не понял я. — Просто там надо было…

Из-за кучи барахла выдвинулся Тытырин с подносом и быстренько подбежал к нам. Я обнаружил на подносе жареную курицу, а вокруг нее запеченную картошку. И зеленый лук. И две серебряные тарелки. Все, надо полагать, трофейное.

Расторопно.

Тытырин поставил поднос и удалился к пленным. Я про себя усмехнулся — за спиной у Тытырина обнаружился целый арсенал — бластер на одном плече, самострел — на другом, тут же большой желтый мегафон, на поясе булава и финка без ножен.

Победитель. Ну да бес с ним, гораздо интереснее курица.

— Какой, однако, сервис, — сказал я. — Жизнь налаживается, Ариэлль, не правда ли?

Дрова… Дрова — это дрова.

Я взял свой ножик, разрубил курицу на четыре части. Распределил по тарелкам, сгрузил Ариэлль половину картошки, лук забрал себе. Лук девочкам не следует кушать.

— Угощайся, — сказал я. — Правда, не хватает свечей. Хотя… Эй, белоснежки!

Я свистнул. Щек, Кий и Хорив дружно вытянули шеи и плюнули в небо длинными тонкими струями. Ариэлль восхищенно заморгала. И, надеюсь, забыла про дурацкие дрова.

Остальные тоже попритихли. А пленники так и вообще, даже как-то к земле прижались.

Приблизился Тытырин.

— Не изволите ли начать-с? — спросил он. — Утро стрелецкой казни-с, день длинных ножей, ну и вообще… Все как раз по правилам — победители закусывают, побежденные трепещут. Может, все-таки…

— Хватит болтать! Никого закапывать мы не будем.

— Слушаюсь! — Тытырин хихикнул премерзко. — В другой раз закопаем…

— Начинай, — приказал я.

— Яволь!

Тытырин извлек из-за спины мегафон, а из кармана несколько листков скрепленной бумаги. Гофмаршал просто, честное слово.

— Внимание, внимание! — загремел он. — Всем-всем-всем! Начинаем процедуру официального уничтожения и предания поруганию бандитского государства, именовавшегося некогда Владиперским Деспотатом — оплотом зла и всемирного безумия…

— А если бы победил Деспотат, то он был бы государством высшей справедливости, — усмехнулась Ариэлль.

— Диалектика истории, — объяснил я. — В церквях нет свечек погибших моряков.

— Чего?

— Это Диккенс сказал. Или Бэкон. Короче, какой-то англичанин, точно не помню. В церкви стоят благодарственные свечки только тех, кто спасся. Если по-нашему, то победителей не судят. Даже наоборот — судят победители. Ну, как мы с тобой…

Тытырин продолжал распинаться в мегафон:

— Для начала перечислю все беззаконные деяния, совершенные кровавой тиранией, которая построила мир подлости и несправедливости и самим существованием своим оскорбила лицо Вселенной…

Я принялся за курицу. Кстати, слова Тытырин мог придумать и получше, а к жареной курице всегда следует приступать с крылышек, только тогда можно почувствовать ее вкус. Если начинать с более качественного мяса, то крылышки уже не захочешь есть вообще.

— Угнетение несчастных аборигенов, карательные набеги нечисти, промывка мозгов… — вещал Тытырин.

Я не очень шибко слушал, хотя он перечислил еще много злодеяний, среди которых: экологическая катастрофа, геноцид, преступления против личности, преступления против собственности, преступления военного времени, ну и другие преступления средней и особой тяжести. Тытырин перечислял все деспотатские прегрешения так долго, что я успел большую часть курицы съесть. Ариэлль тоже не отставала. Изысканности, конечно, в нашей трапезе особой не было, но мне все равно понравилось. Мой первый романтический ужин. Да, все получилось не совсем так, как представлялось, — сани не перевернули, понурые пленные рядом… ну да ладно, как-нибудь переживем. А кстати, ведь не первый ужин, второй.

— Злостные и заядлые бунтовщики и тати — отборная гвардия разбойников и головорезов, посягавших на покой всей страны, оказавших войскам освободителей жестокое сопротивление, — согласно законам новой справедливости…

— Что за новая справедливость? — осведомилась Ариэлль.

— Не знаю. Сейчас увидим.

— Согласно законам новой справедливости… — еще громче проорал Тытырин, — приговариваются к децимации. Гоните их сюда!

— К чему приговариваются? — не расслышала Ариэлль. — Децимация — это каждый десятый, кажется?

— Точно, — подтвердил я. — Каждого десятого хлопнут. Римская мера наказания.

— Гоните! — снова крикнул Тытырин.

Эльфийские девчонки подняли на ноги более грязную группу, отпинали ее чуть в сторону и с помощью пик и бердышей принялись выстраивать в шеренгу.

— Да не этих! — завопил Тытырин. — Других давайте, те злостные.

Эльфы посадили уже поднятых, причем посадили так же, шеренгой, и подняли других, что почище. Я не стал считать, но на первый взгляд их было человек пятьдесят, не меньше. Ободранные, помятые и побитые. Даже непонятно, всегда такие были или их эльфы общипали.