Впервые за всю жизнь ему удаётся свершить невозможное, и хотя он, скорее всего, никогда больше не увидит Мираколину (упрямая девчонка возьмёт и принесёт себя таки в жертву), Лев утешается мыслью, что сделал для её спасения всё, что в его силах.

«Храни тебя Бог, Мираколина», — шепчет он. Лев не знает, что мальчик-привратник заботился лишь о собственном спасении. Он не знает, что Мираколина, по-прежнему спящая глубоким сном, находилась всего в нескольких футах от того места, где он её искал...

...потому что Леву не пришло в голову заглянуть на заднее сиденье юнокопского автомобиля.

— Ну, Старки, и что нам теперь делать?

— Если ты ещё хотя бы раз пристанешь ко мне с дурацкими вопросами, я тебе башку оторву!

Бэм в бешенстве уносится прочь.

— Мы, по крайней мере, убрались оттуда! — вопит Старки ей вслед. — Может, мы вообще единственные, кому это удалось!

Правда, что толку, если они разобьются?

Ребята сидят группками на голом полу салона; некоторые плачут от пережитых потрясений и скорби по утраченным друзьям.

— А ну подобрать сопли! — гаркает на них Старки. — Мы аистята! Аистята не ревут! — Он вытягивает свою измочаленную руку, которая уже и на руку-то непохожа — так она вспухла и почернела. — Видали? Я же не скулю!

Эта боевая рана, понимает он вдруг, уже стала символом его силы и залогом уважения со стороны соратников. Всхлипывания утихают, но не прекращаются совсем.

Сказать правду, несмотря на солидную дозу морфина рука у Старки болит так, что его всё и вся выводит из себя.

— А куда мы летим? — задаёт кто-то вопрос.

— В то место, где нам будет лучше, — отвечает Старки и внезапно осознаёт, что именно эту фразу произносят, когда кто-то умирает.

Он несётся в кабину пилота, аистята еле успевают убраться с дороги. Трейс, один-одинёшенек, без второго пилота, сидит за панелью управления. Старки начинает с угроз:

— Если ты только пальцем притронешься к радио...

Трейс бросает на него полный отвращения взгляд и снова поворачивается к панели.

— То, что я презираю предводителя этих детишек, ещё не значит, что я хочу, чтобы их расплели. Я до сих пор никому ничего не сообщил и сообщать не собираюсь.

— Вот и отлично. А теперь выкладывай ваш план. Вы же с Коннором что-то наколдовали, так? Вот и давай, рассказывай.

Самолёт входит в полосу турбулентности, Трейс пытается стабилизировать машину. Из салона доносятся испуганные вскрики. Миновав неспокойный участок, Трейс возвращается к разговору:

— Через несколько минут мы войдём в воздушное пространство Мексики. Это даст нам выигрыш во времени, потому что наши военные не могут преследовать нас там без разрешения, а мексиканцы не дадут его до тех пор, пока не посчитают, что мы представляем для них угрозу. Затем, когда мы повстречаем другой самолёт, направляющийся на север, я украду его регистрационную характеристику, и когда этот самолёт попадёт в воздушное пространство США, они будут думать, что это мы.

— А так разве можно?

Трейс не считает даже нужным отвечать на этот вопрос.

— Наш с Коннором план, — продолжает он, — заключался в том, чтобы вернуться в США и приземлиться на заброшенном аэродроме в пустыне Анза-Боррего, к востоку от Сан-Диего. Но, видишь ли, у нас проблема с шасси.

Старки известно об этой проблеме. Когда самолёт сбил броневик со взлётной полосы, встряску ощутили все, находящиеся на борту. Каждый слышал звук рвущегося металла. Нет сомнений, что-то повреждено, но что и в какой степени? Вся информация, которой они располагают — это противно мигающая на панели управления надпись «Шасси неисправно».

— И что нам теперь делать? — спрашивает Старки.

— Помирать, что делать. — Слова Трейса зловеще повисают в тесном пространстве кабины. Затем пилот добавляет: — Попробую сесть на воду. Например, на поверхность озера Солтон-Си [39] .

— В Юте?

— Нет, в Юте Большое Солёное Озеро, тупица. Озеро Солтон-Си — это большое мёртвое озеро к югу от Палм-Спрингс. На его берегу есть городишко — самая вонючая дыра на всём земном шаре.

Старки хотел было окрыситься на Трейса, но передумал.