— Значит, вот так теперь будет всегда? — спрашивает он. — Ты будешь всё время кукситься, огрызаться и портить существование всем вокруг? Неужели тебе больше ничего не хочется от жизни?

— Нет, — отрезает она. — Моя жизнь кончилась в мой тринадцатый день рождения. С этого момента я должна была стать частью жизни других людей. Меня это полностью устраивало. Это было то, чего я хотела. И чего хочу до сих пор. Ну почему это так трудно понять?!

Он смотрит на неё долгим взглядом, а она пытается вообразить его себе, одетым во всё белое. Этот мальчик, такой чистый и незапятнанный, наверняка бы ей понравился... Но парень, который перед ней сейчас, — совсем другой человек.

— Очень жаль, — говорит она таким тоном, что сразу становится понятно — ей нисколечки не жаль, — но я, кажется, не поддаюсь перепрограммированию.

Она поворачивается к нему спиной и ждёт несколько секунд, зная, что он стоит и смотрит на неё. Затем она оборачивается обратно — и оказывается, что его в комнате нет. Он ушёл, закрыв за собой дверь так тихо, что она даже не услышала.

Лев опять сидит на заседании штаба. Он не понимает, почему они упорно зовут его на эти собрания — Кавено никогда не слушает, что он, Лев, говорит. Здесь он чувствует себя чем-то вроде комнатной собачки или любимой игрушки — талисмана. Но на этот раз он заставит их выслушать его!

Собрание толком не успело ещё начаться, а Лев уже говорит — громко, требовательно, чем привлекает всеобщее внимание к себе, а не к председательствующему Кавено.

— Почему мой портрет вернули?! — гремит Лев. — Один раз его уже испортили — зачем его вывесили снова?!

Все голоса стихают, вопрос повисает в ошеломлённой тишине.

— Это я приказал восстановить его и возвратить на место, — говорит Кавено. — Утешение и успокоение, которые он приносит бывшим десятинам, невозможно переоценить.

— Согласна! — вторит одна учительница. — Я считаю, что он ориентирует их на позитив. — Она подчёркивает своё замечание, с готовностью кивая Кавено. — К тому же, он мне просто нравится. Одобряю.

— А мне не нравится, и я не одобряю! — заявляет Лев, впервые за всё время открыто выражая своё отвращение. — Сделали из меня какого-то божка! Возвели на пьедестал! Да я никогда не был и никогда не буду этой распрекрасной иконой, какой вы меня изображаете!

В комнате снова воцаряется тишина: все ждут, что скажет Кавено. Тот не торопится, раздумывает над ответом и наконец произносит:

— У каждого из нас здесь свои обязанности. Твои кристально ясны и предельно просты: служить примером для остальных. Ты разве не заметил, что ребята начали отращивать волосы? Первое время я думал, что они будут возмущаться, но дети начали подражать тебе, моделировать себя по твоему образцу. И это как раз то, в чём они в сложившихся тяжёлых обстоятельствах так нуждаются.

— Тоже мне нашли модель! — кричит Лев. Сам того не замечая, он вскакивает на ноги. — Я был хлопателем! Террористом! Я принял в своей жизни столько ужасных, неправильных решений!

Но Кавено не теряет спокойствия.

— Нас заботят прежде всего твои правильные решения, Лев. А теперь сядь и не мешай проведению собрания.

Лев окидывает взглядом членов штаба, но ни в ком не находит поддержки. По-видимому, его вспышку они относят к числу тех самых неправильных решений, которые лучше предать забвению. Мальчика душит гнев сродни тому, что однажды сделал его хлопателем, но он проглатывает свою ярость, садится и больше не открывает рта до самого конца совещания.

И только когда все расходятся, Кавено берёт его за руку, но не затем чтобы пожать. Он переворачивает её ладонью кверху и внимательно изучает его пальцы, а если точнее — заглядывает под ногти.

— Почисть-ка их получше, Лев, — советует он. — Аэрозольную краску, по-моему, надо убирать скипидаром.

Риса не празднует пасху. Она даже не может сказать, на какой день она приходится — настолько девушка потеряла всякое представление о течении времени. Если уж на то пошло, то она не знает даже, где находится. Сначала она сидела в изоляторе Инспекции по делам несовершеннолетних в Тусоне, потом её перевезли на бронированном автомобиле без окон в другой изолятор примерно в двух часах от прежнего — скорее всего, в Финикс. Здесь её только и знают, что допрашивают.

— Сколько человек живёт на Кладбище?

— Видимо-невидимо.

— Кто посылает вам довольствие?

— Джордж Вашингтон. Или это Авраам Линкольн? Не помню.

— Как часто прибывают новые пополнения?

— Примерно так же часто, как вы колотите вашу жену.

Следователей выводит из себя её нежелание сотрудничать, но ей это безразлично — она не собирается рассказывать им ничего существенного. К тому же Риса понимает, что они задают ей вопросы, ответы на которые и так знают. Скорее, эти допросы призваны выяснить, говорит она правду или лжёт. А ни то, ни другое. Она попросту издевается над ними, превращая каждый допрос в фарс.