– Ничего себе, – проговорил он, узнав о туннеле, и посмотрел на дородного канцлера. – Да он еще и не пролезет, не дай бог.

Тут я сказал ему о клаустрофобии канцлера.

– Думаете, он нам это припомнит?

Я ответил, что вряд ли, и президент достал портсигар. До этого случая он ни разу не курил прилюдно.

– Сэр, – попытался я остановить его, – может быть, не стоит?

– Сейчас не время обсуждать это, Вадлоу.

Он щелкнул крышкой портсигара, и этот звук напомнил мне о ноже гильотины, который еще отрубит несколько голов, когда все завершится.

Спустя пару минут я опять позвонил Свайгерту. Посреди моей очередной грозной тирады восточная стена Овального кабинета с громким шумом стала закрываться, а в следующую секунду кабинет дернулся и довольно быстро стал подниматься. Хотя я и стоял, опершись обеими руками о президентский письменный стол, но все равно упал на него, не удержавшись на ногах. Прямо передо мной панически метался канцлер, пытаясь протиснуться в Овальный кабинет, и только когда пол кабинета достиг потолка бункера, это зрелище сделалось недоступным для моих глаз. До этого все остававшиеся внизу наблюдали за моим подъемом, не скрывая охватившего их ужаса.

Через несколько мгновений опять что-то щелкнуло, и в Овальном кабинете стало тесно из-за заполнивших его агентов службы безопасности и военных.

– Где Феникс? Где Феникс?

Все смотрели на меня с осуждением, как будто я съел его.

– А как вы думаете, где он? – прошипел я сквозь зубы. – Заживо похоронен. И не один, а с главой нашего важного союзника. Идиоты! Спускайте меня обратно!

Кто-то нажал на кнопку, и Овальный кабинет опять опустился на глубину сорока пяти футов. Когда я вернулся в «Цитадель», дела там обстояли далеко не лучшим образом. Я обратил внимание на перевернутые стулья и разбитые очки Марвина Эдельштейна. Канцлер был уже не в силах бороться с клаустрофобией. Уставившись в одну точку, он задыхался. Рядом с ним, не переставая что-то тихо говорить, стоял министр иностранных дел.

– Поднимаемся? – спросил президент, едва сдерживая ярость.

По пути наверх все стояли, словно в лифте. Майор Арнольд тотчас занялся канцлером, которому довольно быстро помогло легкое успокаивающее средство. Министр иностранных дел не сводил с майора пылающего взгляда, пока тот делал инъекцию. За ланчем кто-то обратил внимание на «подавленный» вид канцлера. Естественно, служба безопасности приложила особые усилия, чтобы не допустить к нему прессу.

«Цитадель» отключили на другой же день, а Эд Свайгерт отправился в месячную командировку на радарную станцию на острове Унимак с целью «проверки исправности оборудования», ставшего причиной инцидента, который мог привести к непредсказуемым последствиям в мировой политике. Вряд ли это можно было вменить мне в вину, но у президента, похоже, этот неприятный эпизод ассоциировался со мной. Несколько дней он не звонил мне.

Утром первого дня нового года президент сообщил мне, что собирается нормализовать отношения с Фиделем Кастро.

Я приветствовал столь смелую идею, однако мы выиграли выборы с очень небольшим перевесом голосов, и у меня, естественно, возникли опасения насчет реакции республиканцев на эту инициативу. Как всегда, президент опередил меня.

– Это не должно быть похоже на курс Никсона в отношениях с Китаем, – объяснил он. – Если я скажу что-нибудь хорошее о Кастро, правые сожрут меня с потрохами.

Не самое изысканное выражение, но по существу он был прав. Здесь надо было действовать с большой осторожностью. Президент не желал «никакой румбы, никаких поцелуев», поставив целью «подписание двустороннего договора и обмен послами».

Как ни странно, но он попросил меня сопровождать Марвина в «пробной» поездке в Гавану.

– Вы будете моими глазами и ушами, – сказал он.

Об этом я рассказал Джоан вечером после вкусного ужина. Я знал, что она воспримет новость без удовольствия.

– Дорогой, – заявила она, – ты ведь знаешь, тамошняя еда тебе не подходит.

С Джоан не поспоришь. Когда несколько лет назад мне пришлось по делам отправиться в мексиканскую Гвадалахару, у меня начались большие проблемы с желудком. Пришлось долго лечиться, и мой личный врач предупредил меня, что еще одна такая поездка, и он ни за что не ручается.

– Но, дорогая, я не могу сказать президенту Соединенных Штатов Америки, что отказываюсь от исторической миссии из-за латиноамериканской кухни.

– Увы, не можешь, – стараясь не заплакать, проговорила она, – но я уже представляю, как ты сгибаешься над раковиной или унитазом и тебя выворачивает. Мне трудно это вынести.

Тем не менее, долг есть долг. Мое решение могло разбить сердце Джоан, но она была храброй девочкой и искренней сторонницей Томаса Н. Такера. Тремя днями позже я покинул Вашингтон. В одном из моих чемоданов лежали продукты на три дня и большой запас таблеток. Джоан не из тех, кто отправит мужа в дорогу, не позаботившись о его здоровье.