Автор любит привычки, рутину, предсказуемость. Чувствует себя чрезвычайно некомфортно во враждебном окружении. Застенчив, интроверт, «чувствующий и думающий», а не «делающий».

Далее в отчете выдвигались предположения о том, что Уилл Генри болел артритом, страдал от маниакальной депрессии, подолгу жил один либо без товарищеского общения. Особенно пикантным мне показалось предположение о его щепетильности в том, как он выглядел, учитывая, в каком виде он был найден в сточной канаве: грязным, дурно одетым, со спутанной бородой и длинными всклокоченными волосами. Что могло довести до такого состояния такого человека? Другое поразительное, на мой взгляд, утверждение — это «маловероятно, что он бредил».

Разные вендиго. Смертельные Монгольские Черви. Организм, выделяющий некие ферменты, которые позволяют его хозяину неестественно долго жить. И при этом маловероятно, что он бредил? Почерковедческий анализ в такой же степени искусство, как и наука; поначалу это заявление привело меня, мягко говоря, в замешательство.

Однако по размышлении оно показалось оправданным при условии, что Уилл Генри (или кто бы это ни был) писал беллетристику. Человек может сочинять беллетристику и — я слышал о такой вероятности — при этом не бредить. Саму беллетристику можно охарактеризовать как высокоорганизованное бредовое мышление. Если автор написал о жизни некоего Уилла Генри, это еще не значит, что он описал свою жизнь.

С публикацией этих дневников, так же как и первых трех, я связываю надежду, что они могут дать какой-то ключ. Как мне сказал в начале директор дома призрения, у каждого человека кто-то есть. Где-то есть кто-то, кто знает, что это был за человек. Возможно, пусть и не под именем Уилла Генри, но кто-то его знает. Я надеюсь, что однажды я получу от такого человека письмо по электронной почте или телефонный звонок и наконец получу какие-то ответы. После прочтения этих последних дневников мне пришло в голову, что в конце жизненного пути Уилл Генри оказался в той самой опустошенности, которую он — и его загадочный хозяин — считали такой ужасающей. Возможно, мои поиски имеют целью, если можно так выразиться, не столько выяснить, кем он был, сколько вернуть его. Возможно, если я выясню, кем он был и кому он принадлежал, то смогу вернуть Уилла Генри домой.

Подготовить к изданию вторую часть дневников Уилла Генри оказалось более сложной задачей, чем первую. Книги изобилуют историческими отсылками, которые для точности нужно было все проверить. Я в долгу перед Джонатаном ДиДжовани и редактором Барой МакНейл за их внимательную и тщательную проверку фактов, упомянутых в рукописи.

Я благодарен доктору Сильвии Блум-Рейд, доктору Хане Филипп и Линде Киттендорф за их великодушную помощь с языками, на которых разговаривают герои книги.

Как и в случае первой книги об ученике монстролога, доктор Джеффри Уилт консультировал меня по вопросам особенностей человеческой анатомии. Его безграничное терпение и доброжелательность по отношению к человеку, который с трудом способен сформулировать вопрос, были по-настоящему неоценимы.

Мой литературный агент, Брайан Дефиоре, чей энтузиазм в работе над проектом, казалось, не знал границ, был первым читателем этой книги. В процессе редактирования он вносил предложения по дальнейшим разысканиям и давал ценные рекомендации, когда привычные поиски заходили в неожиданный тупик. Мне повезло, что этот человек — мой литературный агент, и я горд, что могу назвать его своим другом.

Я не могу найти достаточных слов, чтобы отблагодарить свою семью за их поразительное терпение, понимание и поддержку в процессе работы над книгой. Мои сыновья всегда оставались моими самыми преданными поклонниками. Спасибо, ребята.

Я обязан всем на свете моей жене, Сэнди, которой посвящена эта книга. Без ее любви и активной поддержки, неослабевающей верности и бескомпромиссной честности я бы не справился. Она мой лучший друг.